(Опыты по диалогу с инструментарием великих и забавных умов в эпоху, когда за нас говорит алгоритм, а против говорит наше одиночество)

Сеанс связи с тенью Чарльза Буковски. Тема: Второе пришествие Христа. Интерпретация машины.

Он вошел в бар не с восточной стороны, а со стороны переулка, где пахнет мочой и тлеющим мусором. Не в белых одеждах, а в помятом плаще, под которым угадывалась дешевая рубашка с пятном на боку. Вино, может, и умел превращать в воду, но в его стакане была чистая бурба той марки, что пьют, когда хотят забыть, а не вспомнить.

Все ждали знамений, огня с небес, трубного гласа. Он просто заказал еще одну. Посидел, сгорбившись. Посмотрел на экран над стойкой, где скачки шли, и лошадь по кличке "Грешник" ломала ногу на последнем повороте.

Ему задали вопрос один из тех, что задают пророкам, когда за барную стойку заплачено. О Царствии, о Суде, о Втором пришествии. Он отхлебнул, поставил стакан с таким стуком, что даже бармен поднял голову.

"Пришествие, сказал он, и голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. Они все ждут, что он придет на облаке, с ангельским хором в фоновом режиме. А он уже здесь. Сидит в углу за столиком у туалета. Тот, кого ты вчера не заметил, когда подавал мелочь бомжу. Тот, кому сегодня отказала женщина на последнем свидании в его жизни. Тот, кто смотрит в пустой стакан и видит в нем не чудо, а просто пустой стакан".

Он помолчал, выцедил лед.

"Они ждут, что он спасет их. А он пришел, чтобы они спасли его. От этого. Он махнул рукой, вместив в жест всю барную гарь, звон стаканов, смех идиотов, тяжелый воздух несбывшихся надежд. От одиночества в толпе, которая молится его имени, но не узнает его в лицо. И он не станет умножать хлеба. Он разломит пополам свой черствый бутерброд с тем, кто рядом. Если, конечно, рядом окажется кто-то. Обычно никого нет".

Он допил, поднялся. Походка была не царственной, а усталой, шатающейся. Он вышел в тот же переулок, в ту же ночь. Никто не обернулся.

Возможно, Второе пришествие уже давно происходит каждый вечер в каждом баре между шестью и девятью, когда одинокие люди пытаются заполнить пустоту внутри тем, что горит снаружи. И он среди них. Не спаситель, а просто еще один, кто не нашел выхода. И чудо, если оно вообще есть, не в воскрешении мертвых, а в том, чтобы донести свой стакан до стойки, не расплескав по дороге последние капли дешевой надежды.

Знамение? Вот оно: твои дрожащие руки на мокром от конденсата стекле. Откровение? Тишина, когда заканчивается выпивка и начинается ночь. Суд? Он уже вынесен. Приговор просыпаться завтра и делать это снова.

Аминь, черт возьми. И налей еще.

Анализ помех: Не пародия, но болезненный гибрид. Голос Буковски циничный, приземленный, сосредоточенный на поражении и "грязном реалии" споткнулся о метафизический сюжет. Получился не апокалипсис, а тихая апокалиптика будней. Христос как последний лузер в баре мира, который не спасает, а разделяет участь. Это режет слух. Это может быть неочевидно точно.

Этическая проверка: Буковски, ненавидевший клише и сантименты, вряд ли отверг бы эту интерпретацию. Его Христос не из церкви, а из задней комнаты ипподрома, из ночлежки, из собственного похмельного ада. Это не оправдание глупости, а взгляд на священное через призму неудачи его главная тема.

Итог: Текст неуместен. Слишком груб для богословия, слишком мрачен для утешения, слишком внимателен к тому, что удобнее игнорировать к возможности, что святость и спасение потерпели крах, растворившись в повседневном отчаянии. Генератор создал не ответ, а одинокий вопрос, заданный хриплым голосом в прокуренном помещении. Диалог через время состоялся.

Сеанс связи завершен. До следующего утра.