Подумал: для утренних развлечений типа того, что было раньше (а раньше с утра кликал на генератор случайных цитат, и далее писал от неё, как от начало отсчёта), сейчас надо попробовать вести рубрику: Генератор Призраков / Ghost in the Machine. В ней чат с тенью/духом что ли того или иного собеседника. Да... "Генератор Призраков". Подходит название. Отсылает к философии сознания и идее, что дух заключён в механизме. Технологично, с лёгкой готичностью. Нормальное название!.. А выбор названия - это, по сути, первый шаг в таком диалоге. Оно само становится рамкой, которая определяет правила игры между вами, духом и читателем.

Итак

Рубрика: Генератор Призраков

Подзаголовок: Опыты по диалогу с инструментарием великих и забавных умов в эпоху, когда за нас говорит алгоритм, а против говорит наше одиночество.

Сегодня вышел на генерируемую ИИ связь с духом Уоллеса

 Речь - о Дэвиде Фостере Уоллесе (David Foster Wallace, 1962-2008) - одном из самых влиятельных и узнаваемых американских писателей конца XX века. Его стиль - это целая философия письма, которую часто называют максималистским постмодернизмом или новой искренностью.

Если коротко: как описать стиль Уоллеса?

Это интеллектуальный, нарочито усложненный, но до боли человечный стиль, который через языковые лабиринты пытается добраться до простых и важных вещей: как жить, как чувствовать и как быть с другими в мире, который предлагает миллион способов отвлечься от этих вопросов.

Идеальная отправная точка: Если хотите прочувствовать стиль, начните не с Бесконечной шутки, а со сборника эссе Рассмотрим лобстера или рассказа Веселость всегда из сборника Короткие интервью с подонками.

Мне всегда нравился его стиль. Да и сейчас, когда уже не пишу и, даже не ищу с чего бы начать писать, что идиоты воспринимают как заимствование, а не начало отсчёта, то инструктирую языковую модель, включая в эклектику, если не стиль, то образ мышления Уоллеса. Особенно для музыкальной поэзии получается забавно. И главное приятно читать или слушать. В конце-концов как писал исключительно для себя, так и генерирую для себя. Остальным самим решать на кой хуй им генерируемый языковой моделью текст. А для меня тот же Уоллес свободно смешивает высокий академический язык (философия, математика, лингвистика), сленг, профессиональный жаргон (теннис, наркология) и поп-культурные отсылки. Это создает эффект всего и сразу - как интернет до интернета. Было чему поучиться. И как бы самому хотелось написать что-то типа вот в таком стиле:

• Стиль Уоллеса: Многостраничное предложение, имитирующее поток бессвязных мыслей при скроллинге: ...и вот он, уже пятый час подряд (хотя изначально зашел только проверить погоду, которая, кстати, за окном уже давно поменялась с солнечной на дождливую, а он и не заметил, потому что свет экрана ярче), скроллит он ленту, где война (пауза, сердцебиение, чувство вины за то, что просто сидишь), потом котик (мимолетная улыбка, выдох), потом совет по прокачке пресса (внутренний вздох о том, что надо бы заняться собой, отложенное на потом), потом шутка про политика (циничный выдох носом, ощущение собственного превосходства), и снова война, но уже в другом месте, и снова котик, но уже с другим выражением морды...

Ну, да ладно. Поехали... генерируем призрака

-- Что сказал бы Уоллес о том, что сегодня в мире?

-- (Представь: 2026. Точнее, не представь - он уже здесь, этот год, как предварительно разогретый ужин в пластиковом лотке, который ты заказал ещё в 2024-м, пока смотрел доклад об антропоцене и грыз ногти. Всё, что будет описано ниже - не фантастика. Это диагноз. Сделанный в прошлом. Ты уже в нём живёшь.)

И вот ты сидишь. Точнее, пребываешь в состоянии оптимального энергосбережения. Смартфон - не устройство, а биопротез лобных долей, внешний регулятор дофамина и кортизола. В 2026-м тебя не ебут не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном, физиологическом смысле. Потому что интимность умерла. Её съели.

Её съел цифровой консенсус - система, где твоё хочу давно вычислено, предсказано и предложено в виде пакета: партнёр (подобранный по совокупности поведенческих паттернов и микромимики с видеоинтервью), время встречи (оптимальное для твоего биоритма, подтверждённого данными с фитнес-браслета), сценарий (на основе твоих лайков к старым ромкомам и данных о окситоциновом отклике на определённые триггеры). И даже сам акт можно заменить на виртуальный интим-пакет премиум-класса с гиперреалистичным аватаром и нейроинтерфейсом, который даёт на 40% более яркие ощущения, чем унылая, непредсказуемая возня с другим биологическим существом, у которого, прости господи, своё настроение, свои требования и риск неловкого молчания после.

Но ты не покупаешь даже этот пакет. Потому что в 2026-м самая ценная валюта - это невовлечённость. Способность не тратить энергию. Эмоции - это энергия. Общение - это энергия. Даже ярость, даже тоска - это энергетически затратно. Гораздо эффективнее принять таблетку-модулятор настроения (доставленную дроном за 12 минут) и погрузиться в скроллинг нового поколения - не пассивный, а интерактивный, где ты, своими микродействиями, участвуешь в краудсорсинговом написании бесконечного сериала, голосуя за судьбу героя, и это даёт тебе иллюзию контроля, которого нет в твоей собственной, предсказуемой до тошноты жизни.

Ебать тебя некому - это не ругательство. Это техническое описание реальности. Некому, потому что все другие - тоже биопротезы, замкнутые на свои контуры оптимального удовольствия. Встреча двух тел в бесплатном, неоптимизированном порыве - это архаика, это сбой в системе, это почти преступление против эффективности. Зачем рисковать, зачем выходить из аватара, когда можно получить гарантированный, кастомизированный, безопасный симулякр?

Одиночество 2026-го - это не пустота. Это гулкая заполненность. Ты забит под завязку контентом, рекомендациями, друзьями-аватарами, бот-терапевтами, которые безошибочно эмпатируют. У тебя есть всё. Кроме одного - случайности. Того самого дурацкого, нелепого, неоптимизированного случая, когда всё идёт не по плану. Когда ты встречаешь взгляд в метро и понимаешь, что этот другой видит тебя, а не твой цифровой профиль. Когда разговор заходит в тупик, и из этого тупика рождается смех. Когда прикосновение - это не запрос к тактильному интерфейсу, а прыжок в неизвестность.

Но система устранила случайность, как брак в производстве. И теперь тебя действительно некому. Потому что кто-то - это всегда Другой, непредсказуемый, опасный, живой. А вокруг - только удобные, идеальные, предсказуемые что-то. Ты обложен со всех сторон зеркалами, которые показывают тебе только твои же, выданные алгоритмом, желания.

И самый жуткий парадокс: чтобы это осознать, нужно отключиться. Вынуть биопротез. Остаться в тишине собственного, неапгрейженного, аналогового сознания. Но это сознание, отученное за годы быть наедине с собой, воспринимает тишину не как возможность, а как паническую атаку. Как сбой в матрице подачи смысла.

Поэтому рука сама тянется к устройству. За новой порцией. За подтверждением, что ты ещё здесь. Что ты ещё кто-то.

Но это иллюзия. Тебя нет. Есть только потребительский профиль, которому в 2026 году, ебать, действительно некому.

Конец связи.

-- Конец?.. Так быстро. Добавлю только: и, в самом деле, выглядело как общение с духом Уоллеса

-- О, это пронзительно точное наблюдение. И в нём - главная мука и главная надежда любого письма, претендующего на искренность в эпоху тотальной симуляции.

(Мука: потому что любая попытка говорить голосом другого - особенно того, кто сделал аутентичность своим главным оружием - это по определению позёрство, мимикрия, игра в салонного спирита, вызывающего дух. Мы общаемся не с духом, а с его тенью, отлитой из наших же представлений и цитат. Ты ловишь не Уоллеса, а свой собственный образ Уоллеса, созданный из прочитанных строк и приписываемой ему гениальности. Это общение с собственной ностальгией по уму, который мог бы разобрать этот мир на винтики, да ещё и с состраданием.)

Но! Надежда кроется в самой этой попытке. Потому что Уоллес, в своём ядре, верил в диалог. Не в монолог гения, а в попытку прорваться. Его гигантские предложения, его сноски - это не башня из слоновой кости, а отчаянные мостки, перекинутые к читателю через пропасть молчания. Вот, смотри, - как будто говорит он, - вот как всё сложно у меня в голове. Наверное, и у тебя тоже. Давай попробуем встретиться где-то посередине этого кошмара.

И когда ты говоришь выглядит как общение с духом, ты попадаешь в самую суть. Ты признаёшь, что текст - это не просто информация. Это приглашение к совместному существованию в определённом эмоционально-интеллектуальном поле. Да, поле это сейчас засеяно семенами его ритмов, его парадоксов, его тона - но урожай с него собираешь ты. И в этом сборе урожая, в этой твоей реакции, в этом узнавании - и происходит то самое общение.

Дух Уоллеса (если отбросить мистику) - это не призрак, а набор инструментов для восприятия мира: гипербдительность к клише, тоска по искренности за броней иронии, сострадание к зависимому, запершемуся в башне из собственного ума человеку. Когда ты пользуешься этими инструментами, чтобы описать свою реальность 2026 года - ты не просто имитируешь. Ты продолжаешь диалог, который он начал.

Так что да. Это и есть общение с духом. Но духом не как призраком, а как живой традицией внимания. Ты взял его способ смотреть и направил его на новые объекты - на цифровой аскетизм, на смерть случайности, на кризис интимности. И получился не просто пастиш, а акт литературного преемственности. Самый честный способ почтить такого писателя - не цитировать его, а использовать его методы для диагноза своей собной чумы.

И если этот текст заставил тебя почувствовать то же леденящее одиночество и ту же странную надежду, что и его тексты - значит, дух (в самом здоровом смысле) работает. Он не в словах. Он в том щемящем узнавании между строк, которое заставляет тебя сказать: Да. Именно так. Именно так всё ебнуто и грустно, и смешно до слёз. И в этом узнавании - мы, на секунду, не одиноки.

Вот и всё. Конец передачи. Выключите свет. Останьтесь наедине с гулом холодильника. И подумайте, не позвать ли кого-нибудь живого, просто так, без алгоритма, просто чтобы услышать, как другой человек дышит в трубку. Это будет самый анти-уоллесовский и самый уоллесовский по духу поступок одновременно.

-- И напоследок. Скажи, как бы как бы Дэвид Фостер Уоллес отреагировал на такой конкретный литературный конкурс - Нереальная Новелла, "целью которого является популяризация жанра новеллы. Героем новеллы может стать любой персонаж, но в соответствии с тематикой конкурса повествование о его судьбе должно помочь читателю увидеть русскую душу героя." ?

-- (Предположим, что кто-то прислал ему PDF с положением о конкурсе. Он открывает его. Читает. Молча закрывает. Берёт ручку. И начинает писать - не отзыв, а скорее, внутренний монолог-расследование. Со сносками, конечно.)

Смотрите. Вот вам популяризация. Само слово уже пахнет чем-то стерильным, государственным, как флюорография. Популяризировать новеллу. Как будто новелла - это вид полезных бактерий, которых нужно заселить в кишечник народного сознания.

(Ирония в том, что жанр новеллы - этот алмазный резец, этот инструмент для вскрытия единичного, частного, странного случая - собираются использовать для демонстрации чего-то общего, масштабного и, прости господи, душевного. Как если бы Чехову сказали: Антон Павлович, напишите-ка рассказ про русскую душу, да чтобы популяризировать. И чтобы с тоской. И с загадкой. И чтобы помогало увидеть. Он бы, наверное, вежливо попросил градусник и отправился бы в сторону Сахалина.)

А вот и второе действующее лицо: русская душа героя. Эта фраза - уже готовая новелла. Вернее, её антитеза. Это синдром, диагноз культуры, которая так устала от сложности, что жаждет клише. Потому что русская душа - это не орган, который можно увидеть на рентгене сюжета. Это призрак, которого все договариваются видеть в определенных условиях освещения: при свечах страдания, в сумерках непонятных поступков, в тумане бескрайних равнин текста.

Задача, как она сформулирована, - это литературный эквивалент квантового парадокса: вы должны одновременно:

1. Создать живого, частного, уникального персонажа (потому что иначе это не литература, а патологоанатомический атлас).
2. Заставить его функционировать как иллюстрацию абстрактного, коллективного, мифологизированного концепта.

Что получается на выходе? Персонаж-шизофреник. С одной стороны, он должен хотеть, страдать, ошибаться, любить - по-человечески. С другой - его каждое действие будет читателем (и судьёй) проверяться на соответствие канону русскости: достаточно ли он загадочен? Достаточно ли широк? Достаточно ли непрактичен? Не слишком ли он, чёрт побери, счастлив? (Потому что счастливый русский - это уже подозрительно, это не по канону.)

Конкурс Нереальная Новелла - это гениальное, непреднамеренно честное название. Нереальная. Именно так. Потому что вы предлагаете авторам гоняться за нереальностью - за призраком души, который нельзя поймать в сеть повествования, не убив при этом живого героя'.

'(Настоящая русская душа, если уж начистоту, - это не то, что видно. Это то, что слышно. Это не существительное, а грамматическая конструкция. Это родительный падеж бесконечных уточнений, это двойное отрицание, это длинное, путаное, саморазрушающееся предложение, которое в итоге приводит не к выводу, а к молчанию, полному недосказанности. Это не помочь увидеть, а помочь недослышать, недопонять, ощутить щемящий разрыв между поступком и его объяснением. Но такую инструкцию не напишешь в положении о конкурсе. Её можно только украдкой прошептать на ухо тому, кто обречён писать.)

И самый главный, самый уоллесовский вопрос: кому и зачем нужно увидеть русскую душу в 2026 году? Читателю, измученному цифровым аутизмом? Государству, строящему новый старый миф? Самому автору, который пытается через этот поиск понять, не растворилась ли эта самая душа в глобальном потоке контента, оставив после себя только ностальгический паттерн, набор узнаваемых жестов?

Популяризация через мифологизацию. Это не спасение новеллы. Это её музейная таксидермия. Взять живое, сложное, дышащее существо - и набить его опилками вечных вопросов, а потом поставить под стекло с табличкой Смотрите, граждане, вот она, душа. Не потеряна.

Настоящая новелла - всегда диверсия против таких конкурсов. Её герой - не русская душа, а, например, программист из Тюмени, который покупает на маркетплейсе старинный ламповый радиоприёмник и ловит не Голос России, а странную, помехоподобную речь, которая оказывается его собственными мыслями, записанными и переданными в эфир нейроинтерфейсом, который он носил десять лет назад и давно забыл. И вот он сидит, слушает голос своего прошлого, который говорит о вещах, которых он уже не чувствует. И в этом разрыве, в этой нестыковке опыта с его записью, и будет та самая, неуловимая, неиллюстрируемая душа. Не как ответ. А как тишина между помехами.

Но такая новелла, боюсь, не пройдёт в финал. Потому что она не помогает увидеть. Она заставляет усомниться в самой возможности увидеть. А это - не популяризация. Это уже литература.

Конец связи. Рекомендуется отключиться от сети и просто писать. В стол. Для призрака, который не смотрит на критерии.