- И куды ж ты собралась с самого утра, Циля? Тут тебе не Привоз, тут серьезные люди, шоб они долго жили.
Женщина, высокая, худощавая - даже слишком, чьи туго заплетённые волосы цвета воронова крыла уже щедро разбавлены были сединой, лишь слегка повела плечом в ответ.
- И шо ты молчишь? Молчи себе дальше, я и так знаю - ты идёшь к той русской. Ты таки думаешь, шо она тебе шо-то скажет. Шо она тебе скажет, Циля, за тех, шо давно уже ушли? Мы тут сидим себе на попе ровно, и нас даже не сгоняют - шо нам ещё нужно, Циля?
Женщина сжала сильные смуглые пальцы без единого кольца:
- Она сказала многим. Я ходила туда, где говорят и слышала сама.
- И кто тебе сказал? Их Сендер, что сделал большие деньги на их же революции, давая всем русским в долг?
Циля подняла взгляд:
- Разве ты шо знаешь?
- С ним работал старый юрист Мойша. Тот Сендер включал в суму долга еще и услуги его конторы и, разумеется, брал с того свой процент. И Мойша делал им всем законы, и даже сам Мойша не нагрел Сендера ни разу - а Мойша нагрел даже это государство, хоть оно и дало ему приют, шоб они все были здоровы.
Циля возразила негромко:
- Мне сказал старый Исаак. Давно, еще в девятнадцатом, они пришли брать у того Сендера в долг. Хотели идти к ростовщику, но старая Лея сказала - если хотите удачу, идите к русскому. Они не поверили Лее, но проценты там были куда меньше, а тот был не банк - ни гражданство не требовал, ни обеспечения, и давал законный договор. Его прозвали: "Тот странный русский, который раздаёт деньги просто так". Но ему вернули все те, кому он давал, или, может, почти все. И тогда его стали звать другие и спрашивать консультацию за серьёзные проекты. Большие деньги давали именно там, а вовсе не из займов. Но он соглашался отвечать очень редко - его называли "тот странный русский, который предпочитает заниматься мелочевкой".
- Старый Исаак помнит его до сих пор?
- Исаак тогда хотел открыть часовую мастерскую - его прежняя сгорела в Одессе, хотя его глаза - он повидал так многое, что его глаза уже смотрели не так. Но Исаак заявил - у меня есть сыновья. А русский не дал ему ни гроша. Исаак обещал: "Мои сыновья будут носить мешки, если будет надо, но долг мы вернём". А русский сказал: "Благотворительность - это не ко мне". И они ушли просто так. Но его второй сын вернулся. Он был худой и тонкий, но, если надо, он тоже носил бы мешки. И он сказал: "Я возьму ссуду на себя". "Зачем?" - спросил русский. "Я куплю себе скрипку, - сказал второй сын Исаака. - Дома у меня была скрипка, оставшаяся мне от прапрадеда, но я разбил её о голову пьяного матроса". И русский дал ему столько денег, что хватило бы купить десять роялей, но юноша пошел, и в дальнем районе, где не ходят люди, нашел старую лавку и таки купил себе скрипку. Говорят, там клеймо, которому много веков, и никто не берёт инструменты того мастера добровольно - за право играть он забирает душу. Но скажи, чего нам уже было бояться? И нынче тот играет в огромных залах и в Старом, и в Новом свете, и никто уже не помнит, как тот был бедным еврейским мальчиком.
Старик качнул головой в ответ:
- Что ж. Наверное, старая скрипка его прапрадеда просила за него. Иди к той русской, Циля, и пусть она тебе таки шо-то скажет.
* * *
Женщина сидела на старой скамейке в тени еще более старых лиственниц. Волосы с проседью, приглушенная синева взгляда.
- Я уже не принимаю.
И другая женщина - словно отражение в странном зеркале, опустилась рядом.
- Я всё ж имею вам что-то сказать. Я ехала так долго, что таки было бы странно - ничего не сказать.
В песочнице рядом два малыша, еще нетвёрдо державшиеся на ногах, насыпали песочек в одно ведёрко.
- Ваши внуки? Двойняшки? И как их зовут?
Мальчики действительно были очень похожи.
Чуть отстранённо глянула Анна. Слегка улыбнулась уголками губ:
- Дети дочки и сына. Яша и... Яша.
Молодежь так и не договорилась между собою, и обоих малышей, родившихся с разницей в полмесяца, назвали Яшами. И теперь они играли в одной песочнице.
Анна глянула серьёзно и немного устало:
- Что вы хотели узнать?
Женщина рядом - слегка склонена голова, взгляд словно чуть в сторону. Словно она тоже слушает тех, кто не здесь.
- Я хотела спросить - как сейчас Лёвушка? Я кормила его коржиками с маком, когда он еще бегал в коротких штанишках. А теперь таки думаю - вдруг ему плохо, где-то там.
Анна привычно сомкнула губы.
Духов нельзя пускать в душу. Духи уводят за собой.
- Кто он вам? Брат, сын?
- Он друг моего Венечки. Когда мы уезжали, их семья осталась. Лёва сказал: теперь тут ни для кого не станет запретов. Лёва всегда читал книги, и если дать ему книгу или коржики с маком - он таки возьмёт книгу. Лёвушка учился в университете и не захотел его бросать, и мой Венечка остался вместе с ним. Они были врачами - мой Венечка и Лёва Зильбер. Но Вени уже нет. Моя невестка всё же сумела уехать, а Лёва там.
В ответ - негромкое:
- Приходите вечером. Я попробую.
Солнце слишком светит. Слишком ярко.
Пусть придёт, когда лягут тени. Когда тонким лучиком полоснёт закат. На закате отчего-то проще.
Как быстро бежит время. Уже никого не удивишь автомобилем на улицах города - слишком много перемен на одну человеческую жизнь.
- У вас таки красивая дочь. И так похожа на вас. У вас уже двое внуков?
- Трое. Старшему девять.
Гостья поднялась, чуть склонила голову. Профиль худой хищной птицы, но в глазах далекая тоска:
- Была рада познакомиться с вами и с вашей очаровательной дочерью.
Анна не менее спокойно-вежлива:
- Я жду вас вечером.
Провела до аллеи.
У её дочери чудесный муж? Да, наверное. Она счастлива? Конечно же. Её девочка, ласковая, очаровательная крошка, как-то неожиданно выросла. Её упрямая, своевольная, до невозможности самостоятельная девочка.
Лишь теперь Анна стала понимать свою маму. Для дочерей хочется многого. Счастья, надежной, благополучной жизни. Привычного счастья хочется, понятного.
Чтобы если тревожиться, так хоть знать, о чем.
* **
...Вечер наступил незаметно. Попросила подать чай на просторной открытой лоджии - в комнату ещё не хотелось. Ещё не окончилось лето, ещё тепло, и прозрачны звёзды.
- У меня тоже есть дочь. Наша Эсфирь приехала к нам сюда, еще успела. Они с моим Веней поженились далеко от нас. Веня не вернулся, она - еще тоже нет. А я всё жду - может, вернётся, посмотрит вокруг, и тогда у меня еще будут внуки.
Анна привычными легкими движениями аккуратно налила чай и поставила перед гостьей вазочку с печеньем.
- Прошу вас.
Её доченька, её Ангелина, для мамы до сих пор еще крошка.
Умение отпускать выросших детей - это великий дар.
Или, может, проклятие.
Привычный ритуал. Маленькими глоточками не торопясь пьют чай. Чай пахнет жасмином, лето шелестит листвою, и дорожки чисты.
Ни один вечер, ни один закат не может длиться бесконечно.
- Я слушаю вас.
Миг тишины. И чёткое:
- Я хочу знать. Я хочу верить, что Лёва останется жить. Там, где умирали многие, мой Веня искал способы борьбы с эпидемиями. Вместе с Лёвой искал, и все наработки оставил ему. Лев всегда был гораздо сильнее и упрямее. Я хочу знать, что он будет жить - за себя, и за Веню.
Анна кивнула и закрыла глаза.
Вечер так прозрачен. Увидеть несложно.
Дотянуться и позвать по имени.
Лев, сын Ханы и Абеля Зильбер. Он рядом. Он прошел по грани боли и тьмы, где уже не должно быть места людям, и Анна видела его сейчас так ясно, как не всегда удавалось даже с духами.
- Лев жив. У него всё нормально. Он будет жить долго и добьётся многого.
Но женщина качнула головой:
- Если вы уже начали, говорите всё. То, что вы оставили себе, так и останется вам.
Анна перевела дыхание. В солнечном сплетении отдавалась боль.
- Ему было плохо, очень. Его товарищей уже нет, но он вернулся. Его срок еще не настал.
Лев сидел, склонившись над толстой тетрадью, и что-то писал, медленно, упрямо.
Анна видела. Его тьма еще впереди.
- Он будет держаться там, где нельзя. Верить там, где уже не во что. В нём слишком много жизни. Там свет в душе - он будет гореть.
И почти безнадежно улыбнулась Циля:
- Свет в душе... Я знаю. Он может быть разный, даже маленький, тихий, словно огонёк у свечи.
Она видела слишком многое:
- Но уже нет. Сейчас бушует пламя. А пламя сжигает чужих.
Анна качнула головой. Глянула твёрдо:
- Лев будет жить. Он будет работать, и спасёт еще многих.
Циля посветлела:
- Я знала. Я и вправду знала. Когда я пекла свои коржики, я сыпала туда много, очень много мака.
Анна улыбнулась тихо - и женщина напротив улыбнулась тоже:
- Я бы пекла много-много коржиков, лишь бы их было кому кушать.
Никто из них не вставал. Не шевелился.
Анна ждала.
И та начала вновь, уже вовсе не так уверенно, как вначале:
- Послушайте. Я слышала, вы можете говорить и с теми, кто приходит оттуда. Я уже не прошу - но может быть. Может быть, вы сможете поговорить и с моим Венечкой.
Анна смотрела ровно.
Женщина должна была сказать и спросить - конечно же, она не могла не сказать. Анна привыкла. Почти начала отвечать - о том, что обещать не сможет. Слишком давно, слишком далеко.
- Вы скажите ему, пусть не приходит.
Анна осеклась:
- Что?
- Я пробовала сама - но он не слышит. Взрослые дети редко слушают матерей.
Говорила вновь - и тени ложились у губ:
- Он слышит только Эсфирь. Он приходит поглядеть на неё. Они были женаты слишком недолго. Он не успел насмотреться, не успел напиться любовью.
Анна грустно покачала головой:
- У большинства срок на земле лишь сорок дней. После они уже далеко.
Очень спокойно возразила Циля:
- Не все. Так кажется лишь поначалу. Те, кто не хочет уходить, те, кого держат на земле и зовут, возвращаются всё равно. Мой Венечка приходит по утрам, Эсфирь его слышит и говорит с ним.
Анна хотела бы успокоить. Но... Наиболее тонка грань на рассвете. Ей ли не знать.
- Я поговорю с ним.
Понимала - Веня сейчас не придёт. Он далеко. Зачем приходить к чужим? Но все силы, которые есть, он потратит на то, чтобы вновь увидеть Эсфирь.
Циля кивнула:
- Поговорите. Ведь души уже не здесь. За их возможность вновь приходить и смотреть, каждый раз мы отдаём кусочек жизни.
Анна кивнула. Всё так. Вот только иногда это неважно.
Вспомнила вдруг, как когда-то стояли замерзшие паломники, все вместе, и ледяная тьма прожигала до самого сердца.
Одному нельзя. Одному не выстоять, никогда и нигде. Кто-то должен держать - всегда, и заслонять собой.
Как бы хотелось заслонить тех, кто идёт за ней.
Её Дима, казалось бы, такой самостоятельный и взрослый. Но стоит ей взглянуть в прозрачные серо-зеленые глаза - и маленький озорной мальчуган вдруг замолкает, вновь тихонечко и доверчиво жмется к маме. Её малыш.
Анна взглянула в усталые темные глаза. Кивнула:
- Я позову.
Потёрла ладонью запястье - с улицы тянуло прохладой.
Посмотрела сквозь даль.
Веня уже далеко, уже прошло более года. Но Анна слышит и понимает.
Продолжила, медленно:
- Время уходит - и грань всё толще. Вениамин уже не сможет приходить, как раньше. Больше никто не будет звать по утрам.
Циля кивнула, понимая несказанное:
- И небо станет пустым.
Она не хотела бы того. Там, на небе, её Венечка.
А здесь её Эсфирь.
Тяжелые веки прикрыли темные глаза:
- И тогда можно будет жить.
Анна не знала, о чем говорить. О чем-нибудь. Иногда тишина - это самое страшное. Лишь взглядом, тихой синевой показала: я слушаю вас.
И Циля рассказывала, негромко. Тонкий фарфор отсвечивал багряным от отблесков то ли далёких свечей, то ли заката:
- Есть один мальчик, по соседству, приехал учиться к нам в университет - аж из Варшавы. Он уже три месяца смотрит на неё. Такой хороший мальчик и из приличной семьи. Шоб подойти - нет, он не подходит, только смотрит. Он не подойдёт никогда.
Анна хотела бы успокоить, но она видит вдаль лишь изредка. Она не умеет заглядывать вперёд и просчитывать варианты, как Дима.
Всё же хотелось бы как-то поддержать.
- Вы поговорите с Эсфирь, вы же её любите, и она вас тоже.
Циля улыбнулась сама себе:
- Я же всегда говорю для неё. Где ж вы видели шоб мама, да шоб и молчала? А когда таки молчу, я сама себе много думаю. Ложусь, бывало, и думаю: кто дальше понесёт? Кто расскажет, что его бабушка Циля пекла лучшую халу на всём квартале? Что я хочу... Чтобы кто-то после нас ещё таки смеялся и спорил, и варил боршт.
- Я говорю ей: ты моя надежда. Моя свечечка во тьме. Я говорю: ты подумай, моя хорошая. А я подожду. Я умею.
- Не вслух говорю. Вслух так не говорят. Если захочет - услышит.
Анна молчит. У неё внуков трое. Старшему девять.
У Михасика-младшего, самого первого, самого старшего их внука, вдруг характер оказался как кремень.
Михасик в пять лет уже твёрдо знал - он будет служить, как дедушка. Их старший внук внезапно оказался воином.
Что их ждёт впереди, этих мальчишек, если вновь понадобились воины?
***
Циля наблюдала молча. Не мешала - оказалось вдруг так спокойно молчать вдвоём. Иногда тишина всё же не страшна.
Анна чуть улыбнулась - и тот же свет отразился в темном взгляде.
- Дай вам Бог здоровья и еще много внуков. Будете в Базеле, заходите. Циля умеет готовить далеко не только коржики, и я вам обещаю - вы таки проглотите свои пальчики.
Анна качнула головой:
- Вряд ли.
Остывший чай слегка горчил.
Солнце давно зашло, на пустом небосклоне ни лучика. Темная высь, чернильные росчерки туч среди чужих крыш.
Наверное, она еще может кому-то помочь.
Внезапно поддавшись порыву, Анна накрыла ладонью длинные смуглые пальцы:
- Поверьте мне: всё наладится. Подождите несколько лет, всего лишь несколько лет. Эсфирь молода, она обязательно услышит.