Как я издавал порно-журнал

Не смею вам стихи Баркова

Благопристойно перевесть,

И даже имени такого

Не смею громко произнесть!

А. Пушкин

Прошу не путать автора с лирическим героем!

И. Губерман

А что?! Вольноопределяющийся Марек (см. "Похождения бравого солдата Швейка") издавал журнал "Мир животных", и ещё неизвестно, что труднее и почётнее. Мой журнал назывался "Эхо" - он существует и сейчас - и издавал его, конечно, не я, а мой тесть, профессиональный филолог и журналист Григорий Борисович Окунь, а я помогал, чем мог. Получилось это так: к 1989 году, вместе с массой новых иммигрантов из СССР, в Израиле появилось несметное количество газет и журналов на русском языке, с самой разнообразной и невероятной тематикой и политической направленностью. Возникали и исчезали эти издания почти ежедневно, и, по большей части, были они чудовищно безграмотны. Профессиональные литераторы были, естественно, нарасхват, на вес золота, и сразу по приезде мой тесть, несмотря на уже тогда почтенный возраст, начал работать в одном таком издании в Тель-Авиве. Но туда было далеко ездить, и скоро он перешел в Эхо главным образом потому, что редакция была в Реховоте, по месту его жительства. Не могу не упомянуть - до самого отъезда в Израиль, в 1989-м году, Григорий Борисович оставался заведующим кафедрой иностранной литературы, и первым секретарём парткома Ташкентского Государственного Университета. Sed alia tempora, и в Израиле Григорий Борисович, не зная ни звука на иврите, продвинулся так, как каждый бы хотел.

Подход к жизни журнала "Эхо" был, на мой взгляд, вполне реалистическим. Поскольку на русском языке жанр массового порно-романа просто ещё не существовал, нужно было, как Пётр Великий, идти на выучку к Западу. В одной из трёх комнат редакции сидели у компьютеров две девочки и набивали по-русски свои переводы классических английских порно-романов. Всё это шло почти без дополнительной обработки прямо в журнал. Кроме того, покупались тематические обзоры (пикантные подробности из жизни знаменитостей) английской и русской западной прессы, и получалось множество советских газет и журналов. Вся эта масса информации как-то втискивалась в тематические страницы, и, вместе с главной приманкой - романом с продолжением, - отправлялась в печать. Все мы сталкивались с такого сорта печатной продукцией.

Григорий Борисович овладел ситуацией поразительно быстро. Он начал с редактирования переводов. Девочки писали довольно грамотно, и следовало позаботиться лишь о стилистической шлифовке, которую Григорий Борисович и взял на себя. Проблемы были только со специальной английской терминологией и с её переводом на русский, и именно здесь Григорий Борисович привлёк меня к работе, в качестве консультанта.

На самом деле, проблема эта очень тяжелая. Об этом писал Набоков в послесловии к русской версии "Лолиты":

"За полгода работы над русской "Лолитой" я ... пришел и к некоторым общим заключениям по поводу взаимной переводимости двух изумительных языков.

Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, всё нежно-человеческое (как ни странно!), а также всё мужицкое, грубое, сочно-похабное, выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлечённейшими понятиями, роение односложных эпитетов - всё это, а также всё относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям - становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма."

Насколько я знаю, и сегодня в печатном русском языке нет соответствующих терминов для перевода полной тонких недоговоренностей и поэзии мысли английской порнухи, а непечатный русский несравненно крепче своего английского аналога, и действительно, не даёт себя печатать. Как показал опыт последних тридцати лет свободного словотворчества, мало шансов, что такая терминология в русском языке появится - и, может быть, оно и к лучшему. Уж очень разные подходы к жизни - и я дорожу своим:

Рускому ё . ля -

что китайцу рис.

Пусть ...

телеграфным столбом

топорщится!

Нам всё равно,

с кем бы мы ни ......,

С принцессой

или

с уборщицей!

Но нужно было из всего этого как-то выбираться. Прежде всего, нужно было понять английский текст. Обе девушки в редакции знали английский гораздо лучше меня, хотя и с русским акцентом. Но часто им не хватало специального образования. Почему мой тесть решил, что я знаю соответствующую английскую терминологию, не понимаю, но приходилось держать марку. Кое-что я, и правда, знал, но очень мало. Спас меня словарь ненормативного английского языка, который я, как предчувствуя развитие событий, купил за год до этого в Принстоне. В общем, с английским мы справились. Но тут началась настоящая пытка - с нехваткой соответствующих русских терминов и оборотов. Я уж говорил выше, что общего решения здесь не существует. Но в каждом конкретном случае, представьте, кажется, можно выкрутиться. Помогает эмоциональность - иногда небольшое юмористическое отстранение, а иногда даже лёгкая патетика.

Начнем с краеугольной проблемы: как перевести по-русски великое английское слово "fuck"? Здесь я стою на плечах гигантов, и обозревая открытые ими бескрайние горизонты, утверждаю: нет лучше перевода, чем "трахнуть", "трахаться", "трахнуться". Конечно, есть у этого русского слова шутливый оттенок, несоответствующий оригиналу, но без компромиссов в переводе не бывает. Очевидный дословный перевод исключён: только величайшие виртуозы могут себе позволить материться печатно. (Это гениально начал Иван Семёнович Барков, о котором я немного пишу ниже). Мне нравятся некоторые пассажи В. Аксёнова, да ещё замечание одного моего новосибирского сокурсника:

Гляжу на теченье реки Куросива...

Е.. .... ....! До чего же красиво!

Недавний опыт трех ленинградских анонимных авторов: "Лука Мудищев нового времени", хоть и в высшей степени профессиональный, мне кажется в целом неудачным. Больше, похоже, почти никто и не пробовал.

В других трудных случаях спасает, представьте, лёгкая патетика. Ну как Вы вытянете, скажем, фразу, которая в условном русском переводе звучит примерно так: "Не могла бы ты взять в руки моего пупсика?". Мужественный переводчик не убоится патетики, и напишет следующим образом: "Не могла бы ты взять его в руки?". Кстати, Барков, хоть эвфемизмами он обычно не злоупотребляет, иногда здесь пользуется словом "корень", "корешок", и у него получается очень складно. Но в современном русском это слово - с другого огорода.

Весь свой боевой опыт я передал редакционным девушкам довольно быстро, а словарь непотребных английских выражений они выписали из Америки. Я оказался не у дел, но тут понадобился заголовок к серии репортажей о сексуальной жизни в новой России, поставляемых собственным корреспондентом журнала "Эхо" в СССР. Серия готовилась с большой помпой, рекламировалась заранее, и заголовок нужен был ударный. После некоторых раздумий я предложил такой:

"Классовая битва в постели проиграна!"

Заголовок был принят, и серия репортажей прошла на ура. Должен признаться в заимствовании: в своё время шумно обсуждался патриотический роман Всеволода Кочетова "Чего же ты хочешь". На роман этот появились замечательные пародии: "Чего же ты хохочешь" С. С. Смирнова и ещё более смешная "Чего же ты кочет" З. Паперного. В пародии Паперного, насколько я помню, действовала иностранная шпионка Порция Уиски, которая превратила свою постель в арену ожесточённой классовой борьбы.

Под руководством Григория Борисовича журнал расцветал на глазах. Язык был живой и гладкий, из моря информации, скажем, об интимной жизни кинозвёзд, ежедневно ложившейся ему на стол, Григорий Борисович ухитрялся выуживать действительно увлекательные истории, и даже порно-романы с продолжением стали как-то веселее. Подозреваю, что мой тесть в процессе редактирования не останавливался на стилистической подчистке, а позволял себе слегка улучшить этот мир. Более того, постепенно Григорий Борисович начал под видом порнухи подсовывать потерявшему бдительность читателю интереснейшие сведения из области политической этнографии, мировой культуры, спорта, и даже новейшие достижения науки. Я иногда слегка редактировал статьи о последних сенсационных прорывах в этой области.

Тиражи журнала "Эхо" выросли в несколько раз. На нас обратила внимание "большая" русская пресса. Газета "Вести", которую тогда редактировал Эдуард Кузнецов, в разделе "Абзац" и подразделе "Полный абзац", ревниво обозвала наш журнал "Эх!", и посвятила ему такую эпиграмму:

Эх, какие буфера

Из-под Наровчатова

Мы надыбали вчера

И перепечатали.

Во времена Кузнецова газета "Вести" отличалась очень живым языком и наглядностью изложения. Возможно, незнакомая широким кругам читателей, лагерная терминология разъяснялась в дружеской тональности. Скажем, понятие Зона излагалось почти по Аркадию Гайдару: Маленькую Зону каждый мог понимать по-своему. Но была у всех у нас одна Большая Зона ....

Рядом с нападками на наше Эхо была в газете "Вести" и самокритика:

Вести: последние вести из Зоны.

Зона покрылась дырою озона.

И тогда я возгордился. Это на определённом этапе случилось и с вольноопределяющимся Мареком, который издавал журнал "Мир животных". Марек стал изобретать новых друзей человека, вроде "сернистого кита". А я как-то за чашкой чаю предложил Григорию Борисовичу опубликовать в журнале "Эхо" стихи Баркова. Не пора ли нам, дескать, взяться за Вильяма нашего Шекспира! У меня был текст "Луки Мудищева", которому я не слишком доверял, но, за неимением другого, готов был принять его за основу.

Но сразу начались проблемы. Уже самоё название поэмы можно признать печатным только с большой натяжкой. А журнал "Эхо" под редакцией Григория Борисовича если и грешил против хорошего вкуса, то уж никак не в стилистике русского языка. Ну нельзя по-русски материться печатно. Нецензурные слова взрывают текст, приковывают глаз, в общем, не уживаются на странице. Можно, конечно, заменить их многоточиями, но что Вы сделаете, скажем, с такой чудной строфой из "Луки":

Судьбою не был он балуем,

И про него сказал бы я:

Судьба его снабдила ....

Не дав в придачу ни ... .

Оказывается, русскому читателю нельзя даже позволить догадаться, какое нецензурное слово опущено - тот же разрушительный эффект, как и от полного текста. Из-за этого происходят иногда смешные истории с цензурой. У Пушкина есть стихотворение "Рефутация господину Беранжеру" - ответ Пушкина на полемический французский стих, который он по ошибке приписал Беранже. Одна строфа там, в стандартном подцензурном варианте, такая:

Ты помнишь ли, как были мы в Париже,

Когда казак иль полковой наш поп

Морочил вас, к винцу подсев поближе,

И ваших ....................

Догадаться довольно трудно, и поэтому в одном издании решили помочь читателю. Там последняя строчка выглядела так:

И ваших ж ....................

Меня эта подсказка, вместе с напрашивающейся рифмой, немедленно завела в грамматический и смысловой тупик.

Разгадка такая:

И ваших жён похваливал да .. .

(Имеется ещё вариант:

И ваших женщин .. .

Кажется, оба варианта были у Пушкина в черновиках. Мне оба нравятся, и, убежден, русские в Париже в 1814-1815 годах с удовольствием проделывали и то и другое).

Вернёмся к Ивану Семёновичу Баркову, замечательному русскому поэту и переводчику, в каком-то смысле, ученику Ломоносова, современнику и пародисту Сумарокова. Барков слыл пьянчугой и хулиганом, но несмотря на это ему время от времени заказывали оды. Его поэтическое наследие состоит из двух совершенно разных частей: официальной, столь же тяжеловесной, как и у его современников, и нецензурной, поразительной по лёгкости и свободе стиха. Пушкин считал его своим учителем и отмечал, что Барков первый из русских поэтов отбросил архаический стиль и стал писать живым народным языком. Я могу привести в подтверждение пару строф Баркова (не более!) почти без купюр. Из "Луки":

Дом двухэтажный занимая

В родной Москве жила-была

Вдова - купчиха молодая,

Лицом румяна и бела.

Покойный муж её мужчиной

Ещё не старой был поры.

Но приключилася кончина

Ему от жениной дыры.

На передок все бабы слабы,

Скажу, соврать вам не боясь.

Но уж такой ..ливой бабы

Никто не видел отродясь!

И т. д.

Из "Утех Императрицы" (другое название - "Григорий Орлов"):

В блестящий век Екатерины,

В тот век парадов и балов,

Мелькают пышные картины

Екатерининских орлов.

И хоть интрижек и историй

Орлы плели густую сеть,

Из всех орлов - Орлов Григорий

Лишь мог значение иметь.

Увидев как-то на параде

Орлова Гришку в первый раз

Императрица с сердцем .....

Пришла в мучительный экстаз.

И т. д.

Кажется, первая реакция любого нормального читателя - "Этого не может быть! Так писать по-русски в середине восемнадцатого века не мог никто!" Потом хочется проверить терминологию, даты ...

Разумеется, было множество наслоений. "В блестящий век Екатерины" звучит подозрительно отстранённо для поэта, успевшего увидеть лишь самое начало этого блестящего века (Барков умер в 1768 г.). Доказать авторство Баркова во многих случаях почти невозможно. Единственный оставшийся письменный документ - рукопись конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века "Девическая игрушка, или Собрание сочинений г. Баркова" - содержит и тексты, по мнению исследователей, к Баркову не относящиеся. Однако ж, оды Григорию Орлову Барков писал, и, по свидетельству Пушкина, чаи с Императрицей распивал, так что вполне мог и развлекать своих героев описанием их приключений.

Беда с Барковым в том, что по общему согласию, большего сквернослова в мировой литературе не бывало. Стоящая в эпиграфе запись Пушкина в альбоме А. П. Керн отражает и трудности, с которыми мы с Григорием Борисовичем столкнулись, пытаясь осуществить мой нескромный замысел. Конечно, соблазн был велик - в 1989 это была бы, по существу, первая открытая публикация Баркова (в России "Девическая игрушка" была опубликована лишь в 1992 году!). Но решить неразрешимую проблему и мы не смогли. Если ставить многоточия, текст Баркова будет выглядеть, как в известном анекдоте: страница "ля-ля-ля", а в конце - слово средней пристойности. Опубликовали мы немногочисленные печатные и полу-печатные строфы целиком, ещё в нескольких поставили, таки, многоточия ... И всё. Вскоре Григорий Борисович переехал в Ашдод и ушел из журнала "Эхо". Но машина, которую он там запустил, крутится и по сей день.

Позвольте мне добавить ещё несколько комментариев по поводу того, что можно и чего нельзя печатать по-русски. Со ссылкой на самые авторитетные источники, разумеется. Поразительно, что по-русски, в высшей степени неприличные пассажи сами по себе, если они не содержат нецензурных слов, бумагу не сжигают. Пушкин виртуозно этим пользуется в "Царе Никите и сорока его дочерях":

.......................................

Как бы это изъяснить.

Чтоб совсем не рассердить

Богомольной важной дуры,

Слишком чопорной цензуры?

Как быть? ... Помоги мне Бог!

У царевен между ног ...

Нет, уж это слишком ясно

И для скромности опасно, -

Так иначе как-нибудь:

Я люблю в Венере грудь,

Губки, ножку особливо,

Но любовное огниво,

Цель желанья моего ...

Что такое? ... Ничего! ..

Ничего, иль очень мало ...

И того-то не бывало

У царевен молодых,

Шаловливых и живых.

......................................

У шутки Пушкина, по меньшей мере, тройное дно! "У царевен между ног" - это действительно "слишком ясно и ... опасно", не для цензуры, конечно, цензуре это, как раз, всё равно, поскольку последующие стихи не менее неприличны, а это не всё равно листу бумаги с кириллицей!

Напрашивается здесь и другое толкование: при всём стремлении к заветному предмету, Пушкин учит нас не переть напролом. Он даже намечает крупными мазками обходную дорогу.

Но у Пушкина нет ничего святого! Всего несколькими строками дальше, посыльный солдат, не сдержавший любопытства, и в результате выпустивший сорок птичек из шкатулки, собирает их назад безо всяких церемоний, по совету старушки-сводни:

Поступил ты хоть и скверно,

Но не плачься, не тужи!

Ты им только покажи,

Сами все слетят наверно!

Ну, спасибо! он сказал...

И лишь только показал -

Птички вмиг к нему слетели

И квартирой овладели.

Чтоб беды не знать другой,

Он без дальних отговорок

Тотчас их под ключ все сорок

И отправился домой.

Интересно сравнить ситуацию в русском с аналогичными запретами в других языках. Тема эта неисчерпаемая, ограничусь лишь одним маленьким примером из немецкого, поскольку поразительный пастернаковский перевод "Фауста" представляет уникальную возможность для сопоставления. В "Вальпургиевой ночи" Фауст и Мефистофель танцуют с двумя ведьмами, молодой и старой:

Перевод очень близок к оригиналу, и никаких купюр по-русски не понадобилось. А как в оригинале - Вы видите (купюры принадлежат самому Гёте, и они те же во всех немецких изданиях, которые мне попадались). Все опущенные слова сами по себе вполне нейтральные - от читателя скрывается, главным образом, размер дыры. Само заменённое многоточием слово "Loch" - дыра, в третьей строчке Мефистофеля, немедленно восстанавливается по рифме. На всякий случай - ниже полный текст с подстрочником.

Einst hatt' ich einen wusten Traum;

Da sah ich einen gespaltnen Baum

Der hatt' ein [ungeheures Loch];

So [gross] es war, gefiel mir's doch.

Раз был у меня беспутный сон.

Там я видел расщеплённое дерево,

У которого была [чудовищно огромная] дыра.

Она была так [велика], что даже понравилась мне.

Ich biete meinen besten Gruss

Dem Ritter mit dem Pferdefuss!

Halt' Er einen [rechten Propft] bereit,

Wenn Er [das grosse Loch] nicht scheut.

Мои наилучшие приветствия

Рыцарю с конской ногой!

Пусть он держит наготове [подходящую пробку],

Если [большая дыра] его не пугает.

Иллюстрация из прижизненного издания Фауста

Как видите, чудовищный размер гётевской дыры даже Пастернаку воспроизвести не удалось (но, если бы и удалось, никаких купюр по-русски не понадобилось бы).

В заключение - ещё одно благочестивое рассуждение Пушкина о том, как можно и как нельзя ругаться:

Журналами обиженный жестоко,

Зоил Пахом печалился глубоко;

На цензора вот подал он донос;

Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.

Иная брань конечно неприличность,

Нельзя писать: Такой-то де старик,

Козёл в очках, плюгавый клеветник,

И зол, и подл: всё это будет личность.

Но можете печатать, например,

Что господин парнасский старовер,

(В своих статьях) бессмыслицы оратор,

Отменно вял, отменно скучноват,

Тяжеловат и даже глуповат;

Тут не лицо, а только литератор.

Как я издавал порно-журнал (послесловие).

А вот есть другой Юрий Милославский,

так тот уж мой.

Хлестаков

Можно было бы с послесловием и подождать, но не терпится ответить друзьям, от которых получил много лестных отзывов и замечаний очень по делу.

Я услышал много хороших слов по поводу своего сочинения. Спасибо! Страшно приятно! Пишу второй том.

Насчёт Баркова: в нескольких отзывах подчеркивалось, что все приведённые строчки Баркова написаны, скорее всего, во второй половине 19 века.

Ну чего вы пристали, ребята, ну так есть другой Лука Мудищев, тот уж точно Баркова. Ясное дело, часть известного нам текста он написать не мог, например, родословную Луки, которая и после матушки Екатерины (при которой, Благодаря своей машине, Прославился Мудищев Лев, Красавец, генерал - аншеф ), продолжается ещё несколько поколений. Но как-раз те строчки Луки которые я упомянул, и многие другие, по мне, могли бы и оказаться барковскими: и язык и стих поразительные. А вот Утехи императрицы и правда держу за изящное подражание. На самом деле, мне просто хотелось как-то вспомнить все эти стихи, может и девятнадцатого века, но, на мой вкус, очень милые.

Несколько читательниц заметили, что история с журналом не закончена. Согласен, и даже пытался присочинить что-нибудь, но не вышло: ни печатно, ни по телефону врать не умею, а на самом деле всё так потихоньку и завершилось.

Был ещё отзыв, отчасти отвечающий на предыдущее замечание: Не показывайте женщинам порно-фильмы! Они будут смотреть до конца, в надежде, что кончится свадьбой. Чтобы, упаси Бог, не показаться сексистом, решительно отмечу, что такое случается и с мужиками, и даже со старшими сержантами.

Ещё мне передали, что я миляга. Опять-таки, страшно приятно! Но я ещё, с обычной назойливостью исследователя, полез проверять в первоисточник, и нашел нижеследующее объяснение (дело происходит с бравым солдатом Швейком, который отстал от поезда, и распивает пиво в станционной пивной):

- Ihre Dokumenten, фаши документ? - обратился к Швейку начальник патруля, фельдфебель, сопровождаемый четырьмя солдатами со штыками.

- Я видить фас всё фремя сидеть, пить, не ехать, только пить, зольдат!

- Нет у меня документов, миляга, - ответил Швейк. - Господин поручик Лукаш из девяносто первого полка взял их с собой, а я остался на вокзале.

- Was ist das Wort миляга? - спросил по-немецки фельдфебель у одного из своей свиты, старого ополченца. Тот, видно, нарочно всё перевирал своему фельдфебелю; он спокойно ответил:

- Миляга - das ist wie Herr Feldwebl.

Узнав, что миляга - это как Герр Фельдфебель, я слегка успокоился.