Давно не писал отзывов на конкурсные произведения, и главная причина — не интересно. И вот почему: указывать на различные изъяны в сюжете, стилистике, поведении героев — всё это было мною изложено в старых обзорах, всё это носит типовой и повторяющийся характер, а повторять плюс-минус одно и то же из обзора в обзор — давно надоело. Хочется чего-то большего — пронзающих смыслов, жемчужин сюжета, необычных узоров стилистики — но именно этим произведения Самиздата в массе своей не богаты: идеи банальны, персонажи просты, сюжеты отличаются предсказуемостью, стилистика не всегда органична. А ещё местные рассказы не запоминаются. Быстро выветриваются, исчезают. Нет в них, значит, того, за что бы память могла зацепиться, зажать, завязать узелок. Так, в прошлом сезоне «Нереальной новеллы» мне довелось читать группу, из которой вышло два текста на призовые места: «Изысканный бродит жираф» Лаевской стал победителем конкурса, а «Вертеп колдунов» Альтегина занял второе место. О первом рассказе я помню только то, что автор в качестве персонажей использовал реальных поэтов начала двадцатого века, у которых в фамилиях было заменено по одной букве: и вместо Гумилёва там был, если не ошибаюсь, Гуминёв. О втором тексте вообще ничего не помню, кроме названия. Оно, кстати, интригует — удачное. Но интриговать названием оказалось недостаточно: сюжет, персонажи, декорации — всё исчезло, всё умерло за один год.
И посему я могу только надеяться, что хотя бы от одного из рассказов нынешней четвёртой группы останется след — и не глохнущий в темноте звук, не эхо интригующего названия, а что-то более цельное и долгоиграющее.
Итак.
В рассказе «Случай после налёта» главный герой заходит в храм и там, на отпевании девочки, попадает в неловкую ситуацию, когда мать умершей обращается к нему с просьбой что-нибудь сделать, потому что «так не должно быть». Конечно, тот факт, что герой прибыл из будущего и ему строжайшим образом запрещается вмешиваться в дела людей из другого времени, придаёт некоторую пикантность, но и только. Сама по себе ситуация понятна, обычна и не требует объяснений: все люди сталкивались с чем-то подобным, когда не знаешь что лучше ответить, потому что сказать правду будет не совсем уместно или даже вредно. Ситуация в рассказе разрешилась тем, что кто-то из собравшихся в храме сказал: «Она уже в раю, она на небесах». А в последнем предложении автором даётся вывод: «Потому что ничего, лучше этого, ничего, кроме этого, придумать невозможно». Вот только фраза о том, что умерший человек «уже на небесах» давно стала штампом. А в тексте нет ничего нового, ничего интересного, ничего неожиданного. Увы.
Конструктивно рассказ состоит из двух частей: в каждой свой конфликт, и в той и в другой по сути нет кульминации. Фактически первая часть, которая занимает больше половины объёма, является завязкой к конфликту второй части, где герой мучается от кошмаров и воспоминаний. Всё это делает текст зарисовкой, этюдом, но не полноценным рассказом.
Может быть, следующий текст окажется лучше?
Рассказ «Забор» представляет собой перевёртыш: сначала читателю подаётся череда хождений главного героя по разным местам Москвы, встречи со странными персонажами — всё это описано мутновато, фрагментарно, неполно — а потом выясняется, что герой пребывает в больнице, скорее всего психиатрической, и видимый из окна зелёный забор — это больничная ограда. «Вчера никогда не кончается. Забор никогда не кончается», — звучат в конце текста фразы, и память вторит: было, было, было уже такое...
Ну что тут сказать? Психически нездоровые люди, а также маргинальные личности с мутным прошлым и непонятным будущем сами по себе не очень-то интересны, особенно если об их жизни рассказывается через призму того, как они сами видят окружающий мир — методом потока сознания, со своими чудищами, страхами и волнениями. В рассказе этих неимоверных чудищ сознания, слава богу, нет, но всё происходящее воспринимаешь как дурной сон или как глюк, а читать о чужих снах и тем более о чужих галлюцинациях — довольно скучно. И это задача автора — сделать персонажей интересными, а происходящее с ними — захватывающим. Само по себе оно таковым не будет. Нужно приложить усилия. Таков труд литератора.
Едем дальше.
«Сказка о Золотой рыбке», как подсказывает название, — произведение сказочное. Оно представляет собой новую интерпретацию известного сюжета. И если Пушкин убрал из исходного канонического прочтения эпизод о том, как старуха вознамерилась стать римским Папой, а в следующем своём желании замахнулась на место Бога, то автор Вебер предложил иную развязку: в его версии рыбак просит у волшебной рыбки новое корыто для своей старухи и, вернувшись с ним домой, говорит ей, что купил корыто на рынке, умолчав о всяком волшебстве — старуха довольна и даже целует старика. Хэппи-энд! Вот только сказка-то уже не та и на фоне сочинения Пушкина выглядит несуразной переделкой. Автор ничего толкового в сюжет не добавил, а попросту схитрил, изобразив хэппи-энд там, где его по хорошему счёту быть не должно. Так ведь можно и Раскольникова избавить от наказания, и Анну Каренину уберечь от поезда, и Онегина женить на Татьяне — вот только зачем?
Эх!..
Из мистического рассказа «Чертополоховый цветок» мы узнаём о том, что вещи хранят частичку того человека, которому они в своё время принадлежали. За счёт этой «вещественной памяти» главная героиня, хранительница дома-музея известного поэта Всеволода Стародубцева, извлекла из экспоната недостающую заключительную строчку стихотворения, которое в литературоведении считалось неоконченным. В общем, перед нами короткая, милая история, по-своему поэтичная, хотя именно поэзии в тексте маловато — всего одно стихотворение и несколько строк-набросков. Можно было сделать и побогаче, а то получается, что Всеволод Стародубцев — поэт одного стихотворения. В общем, «гений» не выглядит гениальным.
Так, и что у нас дальше?
Рассказ «Новая история Кальмиры» относится к группе фантастических произведений, в которой люди исследуют далёкий космос и берут шефство над обнаруженными на планетах менее развитыми существами. Ничего для себя нового и любопытного по теме прогрессорства я не увидел. Поверить в нанотрансформатор не смог. Проникнуться персонажами — тоже. Представить Кальмиру как особенную планету не получилось — да и как это сделаешь, если она в тексте представлена перечислением: «сиреневые горы, поросшие деревьями с зеленой, фиолетовой и желтой листвой, желто-зеленое небо с оранжевым солнцем, изумрудные долины и реки, впадающие в перламутровый океан». Есть только цвета, но никаких звуков, запахов, нет ветра, ничего не сказано про облака, про возможность дождя... Воображению здесь негде разыграться. Требуется не просто более ёмкая формулировка, а такой набор слов, который потянет за собой череду живописных ассоциаций и в конце концов оживит картинку, придаст ей значительность и прочие нужные для повествования свойства. Автор — он ведь творец. А слово — его инструмент. И на этом инструменте можно много чего сыграть. И сыграть по-разному. В этом суть творчества.
А мы переходим к следующему тексту.
В рассказе «Чужое касание» описан один из вариантов жизни людей-оборотней. А конкретнее: конфликт человека и сидящего в нём зверя. Никогда не понимал любовь некоторых авторов к подобного рода сюжетам: для меня они слишком простые и типичные — во всём, ясное дело, виноват фантастический зверь, который тем или иным способом вселяется в человека. В данном произведении зверь из потустороннего мира попадает в человека через касание к подвальным стенам «нехороших» старых домов. А в остальном всё стандартно для жанра: скрытность, мучения, боль, эстафета передачи зла... Мне было не интересно. Увы.
А мы тем временем добрались до машины времени.
В рассказе «До и после» в качестве таковой служит магическая чернота в одном особенном месте парка. Главный герой в детстве случайно совершил путешествие в прошлое, о чём осталось негаснущее воспоминание, и потом, уже в зрелом возрасте, он повторяет путь через ту черноту, чтобы не допустить смерти хорошего дяди Толи. То есть, перед нами довольно типичный рассказ о коррекции прошлого. Повествование идёт плавно, размеренно — читать было приятно, — но как только герой начал задаваться вопросами «что если», планируя то, что он будет делать в другом времени, происходит надлом как в стилистике — уже не та плавность, — так и в содержании — всё становится более простым, более предсказуемым. И почему для героя всё сложилось так невообразимо хорошо? Зажимаем пальцы: он успел вовремя, проблема решилась, так сказать, «без единого выстрела», спасённый дядя Толя не задал ни одного неудобного вопроса и, конечно же, хэппи-энд, который ждал всех в конце. Такое впечатление, что за чернотой мистического места в ночном парке был спрятан самый настоящий рояль — мы его не увидели, потому что было темно, но музыка-то звучала! И музыка первой половины рассказа мне понравилась гораздо больше, чем то, что заиграло потом.
И ещё такая ремарка: в рассказе дядя Толя фигурирует как «дядь Толя», что неверно — в современном русском языке звательный падеж официально отсутствует, но в разговорной речи при обращении можно услышать слова с редукцией конечного гласного — мам, пап, Кать, Зин вместо, соответственно, мама, папа, Катя, Зина; то есть «дядь Толь» — это разговорная звательная форма, и её использование вне обращений режет слух.
Едем дальше.
Рассказ «Свечница» повествует об одном странном происшествии с храмовой работницей и о том, что Евангелие учит всех прощать. Та часть рассказа, в которой описывается церковная жизнь, выполнена неплохо: всё выглядит естественным и органичным. А вот фантастическая часть — совершенно невероятная. Ведь это звучит до крайности глупо: некому студенту, чтобы воскресить погибшую любимую девушку, нужна кровь главной героини, так как та в детстве подверглась излучению при взрыве коллайдера, что изменило химический состав красной жидкости и из неё теперь можно выделить особое вещество, нужное для работы аппарата по перезагрузке реальности. Контраст между реалистической и фантастической составляющей получился дикий. И ещё мне кажется странным, что в том далёком многопланетном будущем православие ничуть не изменилось по сравнению с нынешним днём. И мне видится куда более интересной темой — как религия отвечает на вызовы времени, — чем в тысячный раз декларировать, что «Господь велел прощать».
А теперь последний текст.
В рассказе «Маятник» речь идёт о том, что главный герой, пилот боевого космолёта-истребителя, попал под воздействие квазара и теперь вынужден переживать поочерёдно сменяемые дни диаметрально противоположных развитий реальности, в одной из которых в войне победили люди, а в другой — их противники крокодилоподобной расы. Получилась любопытная фантастическая иллюстрация — многогранная, с особенной симметрией, как у калейдоскопа, с ритмической сменой кадров-фрагментов, — но рассказ заканчивается нечем: чудовищный «маятник» всё продолжает качаться туда-сюда — и как-то это бессмысленно, бессодержательно, безумно. «Вправо — влево, вправо — влево. Без конца. Без передышки. Без надежды» — описывает нам автор. И получается, что самого главного — интересной и неожиданной развязки — нет. Автор предпочёл поставить немое многоточие. Что ж, его право.
Ну и напоследок скажу так:
Увы, увы, увы! По всем трём пунктам из вступительного слова — помните: пронзающие смыслы, жемчужины сюжета и необычные узоры стилистики.