Прохладный ночной воздух, пахнущий весной и жизнью, окутывал меня, будто невидимая, живая пелена. Я шёл по спящему городу, но чувствовал себя не одиноким. Внутри всё ещё звенела тишина с крыши, смешанная с тёплым эхом её прикосновений и шепота. Счастье было не громким, не ликующим, а глубоким, как ровное дыхание после долгого бега. Оно билось ударами сердца в юной груди, несмотря на все те тёмные тучи, что клубились на горизонте моей жизни.
Курбет, Артапед, его отец... Проблемы никуда не делись, но сейчас душа пела.
Проводив Риту до самого подъезда девятиэтажки, где она жила, я попытался её поцеловать. Не в щёку, как на крыше, а иначе. Но она мягко, почти невесомо отстранилась. Не резко, а медленно, будто преодолевая собственное желание. Её ладони упёрлись мне в грудь, не отталкивая, а создавая небольшую, тёплую дистанцию. В её глазах, подсвеченных тусклым светом подъездной лампочки, мелькнуло что-то сложное: и сожаление, и обещание, и какая-то внутренняя решимость.
- Но, но! Дистанция... - тихо сказала она, и это было почти извинением.
И я понял. Понял её, понял это время.
Приличие...
Время сейчас было другое. Девушки другие, и парни тоже. Конечно, быдла и наглецов хватало во все времена - я только недавно уложил одного в кусты. Но нормы, эта самая советская мораль, скреплённая железным занавесом, воспитали в людях иные табу, иную стыдливость. Здесь не было мгновенного доступа, всё было обёрнуто в слои намёков, ожиданий и правил.
Да, и в это время хватало распутных девок, искавших приключений в тёмных уголках парков. Но основная масса была порядочная. Они носили это самое приличие как броню, как социальный пропуск. Ну, или умело надевали маску порядочности, за которой могло скрываться что угодно.
Когда вышел фильм Маленькая Вера, билетов на сеанс было не достать. В этом фильме было то, чего раньше в Союзе не было. Героиня двигалась на любимом в позе наездницы. И хоть самое сокровенное было закрыто юбкой, валили на этот фильм толпами.
Я обернулся на ходу, глядя на тёмный квадрат подъезда, куда скрылась Рита. Её медленное отстранение, взгляд - это не было отказом. Это обещание, данное в рамках правил её мира. И эти правила мне предстояло либо принять, либо обойти. Но с ней не грубо, не напролом. И в этом была своя, особенная интрига.
Нужно немного подождать...
Счастье внутри не угасло. Оно лишь сменило оттенок, стало более осознанным и сложным. Я засунул руки в карманы джинсов и зашагал домой, насвистывая тот самый припев про дворец и небо, мелодия которого играла у меня в душе.
Город вокруг спал, но для меня он только начинал жить новой, полной опасностей и возможностей жизнью. И я был готов к ней.
Впереди, в глубине двора, темнела деревянная беседка общежития. Оттуда лился мягкий, чуть рассеянный свет нескольких огоньков сигарет, выхватывая из темноты руки на гитарном грифе, отблески в глазах, скрещенные ноги прямо на скамейке.
В воздухе висел сладковатый дым табака и доносилась знакомая гитарная переборка песни Ветерок группы Воскресенье. Кто-то тихо подпевал, голос срывался на хрипотце. Там сидела наша дворовая молодёжь. Парни, вышедшие вечером погулять, девчонки обычно чуть помладше. Их смех и разговоры были приглушёнными, ночными, частью этой тёплой темноты.
Обычная молодёжная тусня, потому что гормоны бурлят в организме. Любопытство, познание этого мира толкают их сидеть до полуночи, а то и дольше.
Вот только этот мир иногда бывает жесток...
Я прошёл мимо, скользнув взглядом по знакомым силуэтам, бросил негромкое Здаров и махнул ладонью в их сторону.
- Вовчик! - с лавки вскинулся Витёк, его фигура резко отделилась от общей массы. - Подожди-ка!
- Чего тебе? - я остановился, развернувшись к нему боком.
Боковая сторона общаги тонула в глубокой тени, фонарей тут от роду не водилось. Беседка, Витёк, я - всё это погружено в почти осязаемую полутьму, где лица читались скорее по привычке, чем различались глазами.
Витёк подошёл ближе, и мы молча, по-мужски, поздоровались за руку - крепко, на один короткий взмах.
- Слушай сюда, - он понизил голос до скрипучего шёпота и кивнул в сторону парковки. - Видишь вон ту красную жигу?
Присмотревшись, я разглядел почти у самого угла дома, в отдалении от пары других машин, тёмно-красный силуэт жигулей. Модель то ли двойка, то ли четвёрка - в этой ночной мгле разобрать невозможно, только угадывался характерный, похожий на грузовой фургончик, профиль универсала. Лобовое стекло отражало тусклый свет из далёких окон, скрывая салон.
- И что с ней? - спросил я, чувствуя, как в животе холодеет.
- Там сидят. Два мужика. Один амбал, здоровенный. Прикинь, он сразу качает в руках по два экспандера! Второй среднего роста, но с виду... ушлый, знаешь. Как хорёк. Меньшой этот подходил к нам тут, спрашивал про тебя. Вежливо так, с подковёрной ухмылочкой.
- Кто они? Из наших кто-нибудь их знает?
- Да нет... - Витёк наклонился ещё ближе. - Я краем уха зацепил, как здоровяка ушлый назвал Колёк вроде. - Голос его был не просто участливым, в нём слышалось тревожное братство. Предупреждение.
- Менты, может? - цеплялся я за соломинку надежды.
- Не-а, - Витёк с уверенностью качнул головой. - Точно не менты. Базар у них не ментовский. Другие манеры. Пацанские, но с душком.
- Ясно... - выдохнул я, собирая мысли в кулак.
- У тебя что... проблемы?
- Да так... Есть враги! - резко развернувшись на каблуке кроссовка, бросил я через плечо и зашагал обратно к тёмному скверу. - Спасибо, братан!
- Если что-то нужно, мы тут! - тихо бросил он мне вдогонку, и его слова растворились в гитарных аккордах.
Я шёл быстро, почти бежал, не оглядываясь, но спиной чувствуя тот красный автомобиль.
Дойдя до знакомого жёлтого автомата у продовольственного, я рывком зашёл в тесную будку, захлопнув дверцу. Бросив две копейки с глухим лязгом, накрутил ноль два. Сначала в трубке послышались ровные, бесконечные гудки, разрывающие тишину. Потом их сменил чёткий, лишённый всяких эмоций мужской голос:
- Дежурная часть слушает!
- Запишите информацию для оперативника! Станислава Петровича...
- А кто это?
- Внештатный сотрудник. Информация по разбитым стёклам техникума и готовящемуся разбойному нападению!
- Говорите! Я записываю!
- По Ленина, возле пятьдесят седьмого дома стоит красное жигули четвёрка. В ней двое. Один светлый амбал, второй обычный брюнет. Передайте Станиславу Петровичу, что я их опознал. Это они побили стёкла в техникуме. Я с ними познакомился, вошёл в контакт. Они меня динамят, но я уловил из их разговора, что они хотят грабануть из этого дома одного форцовщика, из двадцать второй квартиры. Сечин Виктор. Он как раз приехал из загранки. На торпеде у этих чертей видел охотничий нож.
- Всё ясно! Передам! А как ваша фамилия?
- Моя фамилия секретный сотрудник! Ты всё записал? - спросил я заботливо.
- Да... Спасибо!
- За спасибо бабушку через дорогу переводят! Пусть Петрович готовит бабки... Он знает сколько!
Повесив трубку, я задержался в липкой прохладе будки, инстинктивно потирая ладони друг о друга, будто пытаясь вытереть с них внезапно выступившую влагу.
Они приедут. А значит нужно стать глазами и ушами. Менты надолго, если не навсегда, отобьют желание у этих охотников караулить у моего подъезда. Но чтобы всё сработало, нужно видеть. Тогда можно спокойно идти домой.
Я выбрался из будки и решительным шагом вернулся в темноту двора общаги. На этот раз я не шёл мимо, а сразу свернул к беседке. Оттуда по-прежнему лился гитарный перебор, но компания поредела. В тусклом отражении света от единственной далёкой лампочки остались две девчонки, кутавшиеся в один большой пуховый платок, и четверо парней. Витька среди них уже не было. Видно, ушёл домой.
На лавке, откинув голову к стойке беседки, сидел Егор. Он не пел для публики, он пел в себя, в ночь, в гитару на коленях. Песня была лирическая, незнакомая мне, с какой-то щемящей, простой мелодией. Я прислонился к прохладному дереву столба и заслушался.
Внутри что-то ёкнуло. Не только от тоски в его голосе, а от осознания: вот она, та самая живая ткань, из которой делается музыка. Не громыхание аккордами на дискотеке, а вот это искреннее, шёпотом и перебором струн. Эту манеру, эту интонацию нужно брать на вооружение.
На песни, на свою музыку я возлагал огромные надежды. Где-то в глубине души уже теплилась уверенность: придёт время, когда с помощью нескольких аккордов и верного слова можно будет не просто выжить, а взлететь. Вырваться в люди. Если хватит способностей конечно. Но куда двигаться в музыке, я понимал уже неплохо.
А Егор играл. Его пальцы медленно блуждали по струнам и грифу, вытягивая из инструмента не звуки, а что-то вязкое и тёплоё. Он пел душевно, и казалось, тёмный двор, и спящие окна, и та красная машина где-то в тени - всё это на минуту замерло и слушает его. Я слушал вместе со всеми, но одним ухом уже ловил далёкие, чужие звуки ночи. Жду, не зашуршат ли шинами машины.
А Егор пел...
Тихим шагом, робким шагом в город входит дождь,
Старый город, мудрый город, там где ты живёшь.
Мы с тобой губами ловим капельки воды,
И глядим в глаза друг другу я и ты.
Дождь по крышам осторожно
И остаться невозможно
И в руке рука...
Счастье рядом, а разлука очень велика.
От дождя ты вся промокла, просишь обними.
Старый город, мудрый город, мне любимую верни.
Менты должны подтянуться быстро. Что бы там ни говорили, а работают они чётко.
А вот и первая ласточка. Со стороны улицы, позади громады нашего дома, темноту резко разрезали два ярких пучка света. Они выхватили из ночи общагу и нас, а затем из-за угла, с тихим шуршанием шин по грунту, вырулила машина гаишников, белые жигули с мигалкой на крыше и синей полосой по боку.
Она плавно подкатила и встала в упор перед красной жигулёвской мордой, не гася дальнего света. Свет фар бил прямо в лобовое стекло, превращая салон в слепящее белое пятно, за которым ничего нельзя было разглядеть. Зато мы увидели силуэты двух человек на передних сиденьях. На пассажирском и вправду сидел амбал, у него даже голова была большая и коротко остриженная.
В этот же момент вдоль длинного ряда гаражей, подпрыгивая на колдобинах, показался жёлтый бобик с синей полосой и надписью АДЧ - автомобиль дежурной части. Он повернул к нашему подъезду, и его фары, словно щупальца, поползли по грунтовой стоянке и нацелились на уже освещённый гаишникам бордовый универсал.
В беседке воцарилась тишина. Струны под пальцами Егора умолкли, как и песня на полуслове. Он бросил взгляд в сторону света и выдал с лёгкой, дворовой иронией:
- Ооо... желторотики пожаловали. - Новик, это по ходу за теми двоими, что тобой интересовались.
Но это была уже не просто дворовая история. Бобик уверенно, без колебаний, направился к красной машине. А там уже разворачивался спектакль: из пятёрки вышел гаишник в широкой фуражке, его силуэт казался огромным в контровом свете. Подошёл к водительской двери жигулей. Представился, и жестом, не терпящим возражений, потребовал документы. В салоне зашевелились. Я прищурился, стараясь разглядеть. Тот самый, ушлый, меньший, уже вылезал навстречу, суетливо что-то доставая из кармана. Его лицо было обращено к свету, и на нём читалась быстрая озабоченность. Он что-то говорил, жестикулировал. Амбал же сидел на месте, отвернувшись от слепящего света.
Из жёлтого бобика резко, почти синхронно, вывалилось трое. Тёмные силуэты в милицейских кителях чётко вырезались на фоне слепящих фар. Двое, не говоря ни слова, двинулись к бордовому универсалу. Третий, более коренастый, отделился и направился прямо к нашей беседке.
Он подходил медленно, и по мере его движения свет от далёких фар скользнул по его плечу. На тёмно-сером погоне на секунду вспыхнули и погасли четыре маленькие, аккуратные звёздочки. Капитан.
- Чего это молодёжь в такое время ещё шляется? - его голос был не громким, но густым, насквозь пропитанным властью и лёгким раздражением от ночного вызова. Он остановился в двух шагах, и в полутьме я различал не лицо, а его овал, плотный, с тяжёлым подбородком. - Вы отсюда?
- Да... Из этих домов! - ответил я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось в комок.
- Знаете тех двоих мужчин? - капитан кивнул в сторону жигулей, где уже вовсю шло общение.
- Да какие-то подозрительные типы... - сказал я, делая ударение на последнем слове. - Подходили ко мне, спрашивали про одного мужичка. Про Сечина. Интересовались, правда ли, что он в мореходке работает. И давно ли он пришёл с рейса.
Глаза капитана, невидимые в тени козырька фуражки, казалось, упёрлись прямо в меня. Молчание повисло на пару секунд.
- А ты с какого дома? И квартиру скажи... - приказал он, и в его тоне не было вопроса, была констатация факта, что эта информация сейчас будет ему предоставлена.
- С пятьдесят девятого. Квартира семь, - соврал я, не моргнув.
Капитан негромко хмыкнул, будто сверив что-то в уме. Левой рукой он достал блокнот из кармана кителя, а из нагрудного авторучку.
- Твоя фамилия, имя и отчество!
Я выпрямился, сделал лицо максимально открытым и честным, с лёгким оттенком полезной озабоченности гражданина.
- Петрушенко Сергей Викторович, - отчеканил как на экзамене, вкладывая в интонацию всю готовность сотрудничать с органами если не сутками, то до самого утра.
Капитан что-то крупно и неразборчиво нацарапал в блокноте, затем резко его захлопнул.
- Так! - он обвёл всех нас в беседке властным, всевидящим взглядом, будто вручал последнее предупреждение. - Время знаете? Все по домам! Быстро и без разговоров!
Мы, как стая спугнутых воробьёв, послушно и поспешно вывалились из беседки, растворяясь в тёмных проходах между домами. Я, как и сказал, пошёл в сторону своего пятьдесят девятого, прямиком мимо глухой стены общежития. Со стороны стоянки доносились обрывистые голоса.
- Да мы просто стояли! Ждали знакомых! - звенел голос ушлого, уже без намёка на уверенность, а с ноткой заискивающего оправдания.
- Каких знакомых? Фамилии! - донимал его мент.
И тут же глуше, врезался другой голос - амбала, который уже выбрался из машины. Он что-то убеждённо доказывал двум тёмным фигурам из бобика. Его бас, полный злобы, боролся с ровными, не терпящими возражений репликами милиционеров.
Я не оборачивался, но каждое слово этого ночного диалога впивалось в спину холодным лезвием. Ещё неизвестно, что будет впереди. Но на сегодня я этот вопрос решил.
Исчезнув за углом следующего дома, я рывком изменил траекторию и пошёл не домой, а вверх по Ленинскому, вбивая кроссовки в асфальт. Прогулялся быстрым, нервным шагом минут пятнадцать, петляя по освещённым перекрёсткам, пока не убедился, что за мной чисто. Затем кружным путём, через глухие дворы и проходные арки между общагами, как тень вернулся к своему дому. На месте не было и следа ни от стражей порядка, ни злополучной бордовой четвёрки.
Теперь оставалась самая опасная часть... Добраться до квартиры. Подъезд в такой час был идеальной ловушкой: бетонная клетка с единственным выходом. Я приоткрыл тяжелую дверь беззвучно и замер, прислушиваясь.
Тишина... Двинулся по лестнице, ступая на носок и перенося вес с неестественной, кошачьей медлительностью, каждую секунду готовый сорваться либо вверх, либо вниз в быстром прыжке.
Облегчённо выдохнул я только у своей двери, когда щёлкнул замок, и я буквально ввалился в тёмную прихожую, прислонившись спиной к стене коридора.
Всё... Сегодня я в безопасности. Но с этой ночи мне, как лётчику-истребителю во Второй мировой, придётся постоянно крутить головой, вглядываясь в каждую тень, проверяя хвосты и чувствуя спиной невидимый прицел.
На следующее утро, едва рассвело, я побежал тренироваться в посадку. Тренировка с утра в воскресенье - дело святое. Нужно набирать форму. Но не для того, чтобы быковать и ломать челюсти. Быкование ведёт прямиком за решётку: понтанулся... Один удар, и не успеешь опомниться, как окажешься в камере с пожизненным клеймом.
Форма нужна для защиты. Чистой, быстрой и без лишнего шума.
После тренировки, весь в мыле и с чётким умом, вернулся в каменные джунгли своего района. Я петлял по дворам, делая ложные заходы в магазины, засекая машины у подъездов.
Вычислял слежку.
Ничего. Тишина. Пустота. Что было даже тревожнее.
Дома, остыв под душем, я натянул свой неприметный камуфляж. Простые серые спортивки, светлую футболку без принтов и усиленные кеды. В таком виде раствориться в толпе проще простого.
Пора было наведать Бугра.
Прикупив по дороге две бутылки лимонада Буратино и полкило песочного печенья в прозрачном пакете, я свернул к территории больницы.
Травматология встретила меня коктейлем запахов - йод, хлорка и молочного с завтрака. Мир белых халатов, скрипучих тележек и пациентов в светло-синих больничных пижамах. Здесь тоже была своя суровая униформа.
В отделении я направился к столу дежурной медсестры. За ним, склонившись над журналом, сидела симпатичная женщина. Черноволосая, с волосами, собранными в тугой узел, открывавшим строгую линию шеи. Она что-то выводила шариковой ручкой, и в момент моего подхода подняла глаза.
Это было мгновенное, как вспышка, впечатление: лицо не мягкое, а собранное, с высокими скулами и тёмными, очень внимательными глазами, в которых сейчас читалась обыденность. Взгляд, который за секунду сканирует и фиксирует - возраст, состояние, намерения. Она из тех женщин, на которых внимание зацикливается не из-за красоты, а из-за этой молчаливой, плотной энергии и собранности.
- Добрый день! Знал бы, что тут такая женщина, цветы бы принёс!
- Молод ты ещё цветы мне носить! - снисходительно сказала она, и приветливо улыбнулась.
- Бугров в какой палате лежит? - спросил я, намеренно делая голос светлым и приветливым.
- В седьмой, - ответила она, уже опуская глаза к бумагам. Голос был ровным, без суеты. - Халат на вешалке возьми...
Накинув на плечи отдающий стиркой халат, я быстро нашёл дверь с жестяной цифрой семь. Постучал костяшками и, не дожидаясь ответа, приоткрыл, заглянув внутрь.
Бугор лежал в четырёхместной палате, накрытый до пояса простынёй. Три другие койки были расстелены, но пустые, что говорило о том, что тут обитателей полный комплект, но они сейчас где-то гуляют.
Увидев меня, он медленно повернул голову. Его лицо было немного бледное, но улыбка осталась прежней. Широкой, пугающей в своей зловещей наглости.
- Здарова! - я поднял руку в коротком жесте, заходя и притворяя дверь. Пакет с гостинцем шлёпнулся на тумбочку, где уже красовались шоколадка Алёнка и пачка кукурузных хлопьев. Тех самых, что мы называли пластивцами за их тонкие, хрустящие пластинки.
Я по-мужски сжал его протянутую ладонь обратным хватом, как здороваются с лежачим по-дружески. Придвинул скрипящий стул и присел, локтями упершись в колени.
- Как ты? Нога нормально работает?
- А чего ей будет? Рана заживёт и всё!
- Да мало ли... Глубокое ножевое может нервы повредить.
- Да не... Доктор осматривал, сказал, что будет как новенькая! Батя тут всех на уши поднял. Директор Красной звезды заведующему больницей наяривал. Он сам лично прибегал.
- Да... - подвёл я итог. - Если бы меня положили, кроме нянечки с уткой никто бы и не прибежал. И то после того, как бы поорал пару минут.
- Ну а ты как? - участливо спросил Бугор. - Артапед тебя ещё не перестревал?
- Не бей по больному. Не знаю даже, что и будет. Я против него не потяну.
- Если что, самое главное не связывайся с ним биться на руках. Сразу на сближение и кидайся сходу в борьбу. У тебя мощи хватит его опрокинуть.
- Легко сказать... - я вздохнул. - Надо ещё будет прорваться сквозь его колотушки. И это если он ещё один будет. А у него кентов хватает.
- Тебя уже опрашивали? - как-то спокойно спросил он.
- Нет ещё...
- За ментов не бойся. Меня уже допросили. Дело на Славика пока шьют за ножевое. Его батя бегает, решает. Он лежит тут тоже в травматологии. Но ты там краями.
- Там-то краями, а вчера меня под домом караулили двое...
- Плохо... - Бугор тяжело вздохнул, и его взгляд, обычно наглый, стал тусклым и усталым. - Батя за тебя и пальцем не шевельнёт. Предки вообще злые, как раздраконенные осы.
- Ага! - фыркнул я. - Поймают меня на улице, кроссовки снимут!
- Прикинь, тут двое мужиков со мной лежат. Так они вчера варёную курицу из общего холодильника стырили и под винишко в кустах заточили. Вадик, который в углу спит, видел. Но сдавать не хочет.
- Да... уродов везде хватает, - я потёр переносицу, ощущая знакомую тяжесть проблем. Мысль метнулась, как шахматный конь. - А уже кинулись за курицу?
- Да пока нет... Утро же, только отсыпаются. Позже тут будет кипиш - медсёстры взвоют.
- Слушай... а ты их можешь нехило так развести.
- Это как? - Бугор от любопытства аж приподнялся на локте, забыв про боль.
- Я тебе просто анекдот расскажу, вернее схему, а ты сам думай. Тут вариантов, считай, море.
- А что за анекдот? - он придвинулся ближе, и в его глазах загорелся тот самый, знакомый огонёк любознательного пацана.
- В общем, лежат в палате мужики. Питание диетическое, калорий не хватает. Один, самый воровитый, начал по тумбочкам шарить. Нашёл у соседа кусок сала, хороший, с прожилкой. Ну, они его втихаря и заточили.
- И чё? - Бугор уже начал терять интерес, ожидая привычной развязки.
- А потом приходит хозяин, начинает шарить у себя в тумбочке. И спрашивает таким растерянным голосом:
- Мужики! Сало никто из моей тумбочки не брал? А то мне доктор сказал каждые четыре часа ним задницу протирать! А оно исчезло!
Бугор замер, его мозг явно щёлкнул, как затвор.
- И тут один вскакивает с койки и орёт другому:
- Я же тебе говорил, дерьмом воняет! А ты мне: хавай, дурак, копчёное!
Бугор закатился хриплым, сдавленным смехом, аж схватился за бок, где была рана, но остановиться не мог.
- Ох, сволочи... Надо подумать, как их насчёт этой курицы подколоть, пока кипиша не началось.
- В общем, всё понятненько, - подытожил я, вставая. Внутри клубилась холодная, чёткая ясность. - Проблемы индейцев вождя не колышат. Придётся мне всё разруливать самому. Как всегда!
Я поднялся, костяшки слегка хрустнули, когда я протянул ему руку для прощания крепко, по-своему.
- Ладно... выздоравливай, братан. Ещё зайду.
- Выйду отсюда... чем смогу, помогу, - он сжал мою ладонь так, что кости хрустнули, но в этом было не бахвальство, а обещание. - Спасибо за гостинец, серьёзно.
Когда я вернулся домой, едва переступив порог, отчим, будто ждал меня за дверью, выдал с порога, не глядя:
- Ты где шлялся? Участковый приходил. Сказал, чтобы ты на пять часов был на опорном. Говорит, допросить тебя надо.
- Ясно! - пройдя на балкон, я уселся на подоконник и уставился на соседний двор.
Участковый наш, дядя Коля, был человеком уже пожилым. Старше моей матери лет на семь, не меньше. Эдакий полнолицый, основательный мужчина, который, казалось, навсегда осел и расплылся в своей милицейской форме. От него всегда пахло едкими мятными леденцами Взлётные, в народе именуемые взрыв сладкий, которые он очень любил.
До того, как мать сошлась с отчимом, дядя Коля исправно, с педантичностью следователя, подбивал к ней клинья. Я как-то спросил у неё напрямки:
- Ма... вроде мужик нормальный. Не бухает, при должности. Чего ты его игноришь?
Она тогда лишь плечом повела, даже не отрываясь от погрузки каши в тарелку:
- Зачем он мне нужен-то?
Позже я всё понял. Как-то в нашей квартире собралась гулянка, и он, по старому знакомству, заглянул. Соседка тётя Галя, его сестра и главная сваха на районе, всё норовила его за мать засватать.
Я, чтобы избежать этой пьесы, разговорился с ним о чём-то отвлечённом - о еде. И он, размякший и довольный, выдал своё кредо:
- Я, Вова, лишь один борщ ем. Тот, который только сам готовлю.
Я не удержался, ткнул тогда в самую суть:
- Дядь Коль... Ну а жена вам на кой тогда, собственно?
Картинки будущего, где он стал бы моим отчимом, в голове складывались самые унылые.
Последние дни Витёк звонил несколько раз, и Андрюха тоже, но мне было не до них. Стадионные турники и брусья отошли на второй план. Сейчас главный опорный пункт был первой задачей.
Кабинет участкового находился на первом этаже старой пятиэтажки. Я вошёл в подъезд в условленное время. Толкнул покрашенную масляной краской дверь с потёртой табличкой: Опорный пункт милиции.
Внутри не было никаких изысков. Суровая канцелярская реальность: на окнах вились белые узоры решёток, отбрасывающие на пол причудливые тени. Два лакированных канцелярских стола, несколько таких же стульев. И единственный признак серьёзности - крепкий, довольно увесистый сейф в углу на железной подставке, прикрученной к полу.
Дядя Коля сидел за столом без кителя, в расстёгнутой форменной рубашке. Он что-то усердно и быстро писал. Его китель с майорскими погонами аккуратно висел на стенной вешалке, как броня, снятая на время затишья.
- Ааа... - протянул он, взглянув на меня. - Пришёл хулиган!
- Здрасте, дядь Коль! А чего это я хулиган?
- А что ты на дискотеке устроил? Вот если бы мать твоя не выпендривалась, был бы я твоим отчимом... Похулиганил бы ты у меня! - Он показал мне сжатый пухлый кулак, что только улыбнуло.
Он достал чистый лист и начал писать шапку документа.
- Отчество как твоё?
- Викторович...
- Короче! - он стукнул плашмя ручкой по столу. - Рассказывай всё как на духу! Иначе пойдёшь на зону по бакланке! В общественном месте такое устроить!
- Дядь Коль! Хулиганки там не было. Матов не звучало, к посторонним никто не приставал. Так что не прокатит бакланка. А так всю правду поведаю конечно.
В общем, рассказал всё как было, там ведь были десятки свидетелей. Пояснил, что просто обезвредил человека с ножом. Он записывал, задавая наводящие вопросы.
- А из-за чего драка-то началась?
- Я не знаю... - начал было я, но мои слова утонули в грохоте.
Дверь опорного пункта с силой распахнулась, ударившись об стену, и в комнату, словно подброшенный порывом ветра, влетел небольшой, вертлявый мужичок лет тридцати. Чёрные волосы давно немытые и всклокоченные. Заношенные тёмные штаны и серая рубаха делали вид запущенным. Он был в изрядном, уже разваливающемся подпитии. Шатался на месте, но глаза его блестели лихорадочной, пьяной уверенностью.
За ним, заполняя собой проём, ввалился капитан. В его руке, как трофей, болталась пузатая, бутылка портвейна тёмно-рубинового цвета. Капитана делала солидной не столько форма, сколько оснастка: широкая, лакированная портупея и массивная, оттягивающая ремень кобура с пистолетом на правом боку. Он был не просто милиционером, а хозяином этого квадратного метра советской законности.
- Серёжа! - рявкнул капитан так, что пьяный съёжился, будто его ударили. - Я могу тебя прямо щас в вытрезвитель доставить!
- Да я чо! - мужичок сделал шаг назад, заплетаясь языком, но с пьяной убеждённостью в голосе. - Я ж домой шёл! Кратчайшим путём!
- Да ты вообще оборзел! - капитан двинулся вперёд, и пьяница инстинктивно попятился к стене. - Возле опорного пункта в таком виде рассекать! Да ещё и с этим! - Он с тяжёлым, обвиняющим стуком поставил бутылку на край стола дяди Коли. Портвейн внутри забултыхался, как живой. - В общем, протокол на тебя составлю! Нарушение общественного порядка!
- Да составляй! - с неожиданным вызовом буркнул Серёжа, но его взгляд уже не был дерзким. Он прилип к бутылке с таким отрешённым, почти физическим страданием, будто прощался с самым дорогим в жизни. - Бомбу только отдай... Она ж не виновата.
- Я тебе сейчас дам бомбу! - капитан ткнул пальцем в воздух перед его носом. - Если ты такой в таком виде попадёшься на моём районе, поедешь в вытрезвитель, и не отмажешься! А можешь поехать и сейчас, мне не сложно!
Давление в комнате стало таким, что его можно было потрогать. Серёжа обмяк, вся его пьяная бравада испарилась, оставив лишь усталое смирение.
- Да я понял... - пробормотал он, кинув на пузатую бутылку последний, полный безнадёжной тоски взгляд. Потом развернулся и, словно призрак, испарился за дверью, оставив после себя лишь чувство неловкости.
- Ох и кадр! - капитан уселся на край стола, сгрёб в ладонь бутылку и поднял её к свету, будто рассматривал трофейную гранату. - Креплёный портвешок, с осадком. И где только в такое тяжёлое для страны время достал?
Он протянул бутылку дяде Коле.
- На, сохрани этот трофейный конфискат!
Дядя Коля быстро засунул бутылку в глубокий ящик стола, захлопнув дверцу.
- Да уже изучил я его, этого Серёжу... - вздохнул он, потирая переносицу. - А ты в курсе, за что он три года оттарабанил?
- Откуда? Это же твой участок! - капитан хмыкнул. - Ты мне потом данные на него дашь для протокола.
- Представляешь, - дядя Коля придвинулся, и в его голосе зазвучала смесь осуждения и неподдельного изумления, - он как-то вечером гулял в забуханой компании, ну... залез на памятник и наложил прямо на самую макушку ему!
- Ха! - капитан фыркнул, и его солидность на секунду треснула. Он снова плюхнулся на стол, размашисто жестикулируя. - А как же он, интересно, умудрился туда умоститься? Я представляю эту картину!
- Какая разница, как умостился! - отмахнулся дядя Коля, но сам не мог сдержать ухмылки. - За это чудачество три года и получил. Вот так, по дурной голове, зону топтал!
Он вдруг вспомнил, что я здесь, мельком глянул на меня, но поток воспоминаний было уже не остановить. И он продолжил...
- А вот осенью наши раз по Талговке ехали... - дядя Коля откинулся на стуле, и его глаза замутились воспоминанием. - Ночь, темнота хоть глаз выколи, ветрище ноябрьский. А Серёжа этот стоит на остановке в одних семейках, и голосует! Совсем один, как дурак пьяный. Стоит и машет, такси в степи ловит. Зацепили его, естественно. В вытрезвителе отогрели. Спросили - живёт за десять километров! А он в чистом поле, в посёлке, босиком! Представляешь?
Капитан уже слушал, широко ухмыляясь, подперев подбородок кулаком.
- Ну, он там и разоткровенничался, - дядя Коля размяк, его голос стал бархатным будто он рассказывал старинный анекдот у печки. - Сошёлся он, видишь ли, с одной дамой. Она при деньгах была, с положением. Одела его с ног до головы: костюмчики, курточку хорошую прикупила... Поехали в гости на гулянку. Ну, там они, как водится, попьяни поругались. Короче, он от неё как бы уходит совсем. А она ему и говорит: Отдавай тогда мои вещи! А на нём... - дядя Коля сделал драматическую паузу, - кроме гонора, были только семейные трусы. Поскидывал он с себя всё и ушёл гордый. Вот и поймал в таком виде наш бобик.
- Да-а... - протянул капитан, покачивая головой. - Ну он и конь! А ты послушай, какое мне сегодня заявление написали! Тётка одна, чудная. Мозги, как у бестолковой утки...
Он с деловым, но явно довольным видом достал из потёртой папки листок и, примостившись на краю стола поудобнее, начал читать.
- Прошу принять меры к моему соседу Сидоренко Петру Борисовичу и посадить его в тюрьму. Он сегодня шёл нам навстречу, когда я гуляла со своей собачкой. Собачка у меня небольшая, величиной всего с силикатный кирпич. Поэтому она гуляет без поводка. Когда она подбежала к соседу, чтобы обнюхать, он пнул её ногой! Я же подскочила к нему с криком: Что ты делаешь, сволочь? Но убийца злой рукой оттолкнул меня и сказал: Уйди, сука!
- Нормально! - дядя Коля фыркнул, вытирая платком вспотевший лоб. Его взгляд, полный милицейской усмешки, наконец упал на меня, будто он только сейчас вспомнил, зачем я тут вообще нахожусь. - Ладно, хватит баек. Вова, давай, подписывай...
Он развернул ко мне лист с моим же объяснением и ткнул пальцем намного ниже напечатанного текста.
- Вот тут... Пиши: С моих слов написано верно, мною прочитано.
Я взял ручку. Чётко вывел фразу, а в оставшемся свободном выше месте, на всякий случай, черканул большую, размашистую букву зет, перечёркивая всё пустое поле, чтобы никто не смог дописать от себя ни строчки. Затем поставил подпись и дату.
- Вот и молодец... - дядя Коля забрал листок, одобрительно хмыкнул и сунул его в свою вертикальную папку.
- Всё? - я поднялся со скрипнувшего стула.
- Не спеши! Присядь-ка... - он помахал пальцами, приказывая вернуться вниз. В его голосе внезапно исчезла вся былая разболтанность, остался только стальной, ровный тон. - Ты Кифорука Георгия знал? Ну... с нашей Ленинки? Кличка Гоша.
- В смысле... знал? - я опешил, и удар пришёлся не от вопроса, а от жуткого осознания, вложенного в последнее слово.
- В коромысле! - дядя Коля ударил ладонью по столу. - Ищете вы, пацаны, на свою задницу приключений, и находите! Нашли его с утра за центральным стадионом, в кустах. Кто-то в живот его ударил, со всей дури. И в результате труп!
Меня будто окатили ледяной волной. В ушах зашумело.
- Так его... убили?
- Получается так! Но как-то странно очень. Лицо чистое, даже синяка нет ни одного. Как будто просто подошли и ткнули. Наповал.
Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок.
- С кем он общался в последнее время, конфликтовал? Знаешь? Может, что слышал, ходило по дворам?
- Да что я мог слышать? - голос мой прозвучал чужим, плоским. - Его знаю, но постольку-поскольку. Общались всего пару раз.
- Может, где услышишь чего... - дядя Коля наклонился через стол, и его полное лицо приблизилось. Вид у него стал заговорщическим. - Дай нам знать. Тихо. Без шума.
- Ну... если что услышу, - выдавил я, чувствуя, как под шиворотом ползёт холодный пот. - Но я за этого Гошу не в ответе вообще-то. Совсем.
- Ладно! - он отмахнул пальцами в сторону двери, резко и окончательно. - Иди. Ступай.
Я вышел, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Надо мной, будто дамоклов меч, нависло новое, необъятное что-то. Что-то складывалось в картину, страшную и нелепую, где анекдоты про Серёжу и заявления про кирпичных собачек были лишь декорациями. Под ними проступал мрачный, жестокий узор.
Можно было сейчас всё перевернуть. Подсунуть Курбета с его амбициями и злостью под эту статью. Но во мне боролись две натуры, два человека из разных жизней: один - расчётливый и жёсткий, видевший в этом чистый шанс. Другой - тот, кто знал цену такого шага и чувствовал в этой смерти ледяное, незнакомое зло, в которое не хотел погружаться с головой.
Курбет стоял у меня в сознании, как заноза под ногтем, как кость в горле, которую нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Сейчас был идеальный момент его покошмарить, подставить под каток системы. Но... если расковырять эту рану, из неё хлынет гной, который зальёт и меня.
Кинуть ментам наводку - это плёвое дело. Его бы подгребли, начали бы крутить. Но менты, чтобы он треснул и запел, наверняка поставят его перед фактом: Сдали тебя, мужик. Думай, кто. А могут даже и назвать. И тогда Курбет, загнанный в угол, начнёт валить балкон на меня. И Севка с Кесей, спасая свои шкуры, подтвердят: да, участвовал в грабеже, да, часы потерпевшего захомутал именно я. А это уже не драка, это разбой по предварительному сговору. Статья серьёзная, срок немалый. А в тюрьму, в эту бетонную пасть, обрамлённую колючей проволокой, я садиться не собирался. Вообще. Проблема висела в воздухе, и я не видел, как выбраться из её тоннеля.
Вокруг жизнь текла по-прежнему, яркая и беззаботная. В дворах под яблонями мужики с азартом забивали козла, звонко шлёпая костяшками домино по деревянному столу. Пацанва между гаражей с азартом играла в войнушку с самодельными деревянными автоматами или даже палками.
А мой мир будто сжался, затянулся тугим узлом до одного едкого слова: проблемы. Мало мне гостей от папы Славика в красной четвёрке, так теперь ещё и Гоша. И это не просто так. Вчера вечером мы с ним говорили, а тот Андрюха, что был с ним, мне сразу не понравился.
Когда я щёлкнул замком входной двери, с кухни быстро вышла мать. Она стояла в прихожей, будто поджидала, и лицо её было не просто строгим, а испещрено морщинами тревоги вокруг глаз.
- У тебя всё нормально? - она визуально окинула меня с ног до головы, будто искала синяки или раны. - На работе сказали, ты вчера на танцах подрался, чуть ли не до смерти избил кого-то! Когда ты уже, наконец, угомонишься?
- Да нормально всё... - буркнул я, разуваясь, и прошёл в зал, оставляя её в тревожной тишине прихожей.
Лера гуляла на улице, отчим шумно уплетал что-то на кухне.
- Пацана убили за стадионом, слышал? - её голос донёсся из-за угла, она заглянула в зал. - Сменщица Вера звонила! Говорит, эксперт сказал, что был всего лишь один удар, в печень. И всё... Разрыв и истёк кровью, бедолага...
- Ясно! - коротко бросил я, чтобы оборвать этот разговор, и прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал кастрюлю с супом. Жир застыл жёлтыми островками на поверхности. Насыпал в тарелку и поставил разогреваться на газовую плиту. Сам же вышел на балкон. Нужно было пространство и прохлада, чтобы обдумать летающий в голове рой мыслей.
Если бы Гошу просто побили, можно было бы списать на пацанскую драку. Но один удар... Точный, смертельный, профессиональный. Теперь я почти не сомневался: к этой смерти приложил руку Курбет. Только он, с его звериной силой и холодной злобой, мог так ударить. Не избивать, а убрать. И теперь нужно было решать, что с этим знанием делать.
Сдавать ментам в наше время, в нашей среде, было западло. Чистой воды. И за это на зоне, если вдруг туда загремлю, могли конкретно спросить, без церемоний. Так что надо было решать самому, а как, я не знал. Тупик.